Плутон меняет знак - Елена Козлова

– Заходите.

Консультантская в зареве свечей выглядела как пещера. Психологиня Анастасия напоминала жрицу.

– Я к вам, – почему-то хихикнула Вера Б.

– Садитесь.

– Мы, юристы, говорим «присаживайтесь».

– Присаживайтесь.

– Можно на «ты», – разрешила Вера.

– Присаживайся, Вера. Как твои дела?

– Домой хочу. Я нормальная, понимаете. Меня лечат тут от любовной зависимости. Идиотизм какой-то…

Психологиня об этом знала: с историями пациентов она была ознакомлена.

– Расскажи о себе.

– Что рассказать?

– Расскажи, как ты здесь оказалась.

И Вера Б. рассказала. Как занималась детьми и домом, как годами только и делала, что засовывала и вынимала обратно посуду из посудомойки. Как вела блог про тонкости материнства и была примером для подписчиков. Как ей всегда хотелось быть правильной – получить правильную профессию, правильного мужчину, правильно, без всяких там кесаревых сечений родить, правильно кормить до двух лет и правильно воспитывать. И Вере Б. всегда это удавалось, а потом она познакомилась с сумасшедшим художником-некрофилом. И все рухнуло. Да, она влюбилась. Нет, не так. Она проснулась.

– Как ты чувствовала себя с ним?

– И хорошо, и плохо.

– Как это, объясни.

– Я будто достучалась наконец до себя настоящей. Неправильной. Плохой. Наверное, это покруче любой наркоты – соединиться с собой. Это и хорошо, и невыносимо.

– Как ты думаешь, что мешает тебе быть собой без него?

– Без него мне не нужно быть собой. Без него мне нужно быть правильной. Нормальной.

– С ним можно быть плохой?

– Абсолютно. Просто тварью. Сережа так меня и называл. Сука, тварь.

Про сеансы кормления Вера Б. мудро умолчала, опасаясь обзавестись психиатрическим диагнозом.

– Тебе это нравилось?

– Это как-то странно. Разве я тварь? – Вера вопросительно посмотрела на психологиню. – Впрочем, наверное, тварь. Мужу изменяла. Детей с няней бросала, а сама к нему в гостиницу ездила. Зачем?

– Как ты сама думаешь, зачем?

– Сережа холодный. Я даже в постели с ним замерзала. И острый. Как утес. Я ранилась об него. Мне казалось, еще немного – и я его отогрею, сглажу неровности. Вдохну в него жизнь. Наполню любовью. Только выходило наоборот – он наполнял меня смертью. Захотелось взять бейсбольную биту и разъебать все к херам, понимаешь?

– Встретились любовь и смерть, – подытожила психологиня.

– Типа того.

– Понятно. Что было дальше?

Что было дальше? Дальше художник из инстаграма[11] поселился в Вериной голове. Дни и ночи напролет она думала только о Сереже и вела с ним внутренний диалог. Стоило Вере закрыть глаза, как он будто входил в нее сзади и держал одной рукой за шею, засовывая чуть соленые пальцы другой в ее открытый рот. Ей казалось, будто он входит в нее не только членом, а весь целиком. И телом, и чем-то бо́льшим. Всем существом. Она воображала, как они живут вместе в доме, который он построил, хотя было очевидно, что он никогда этого не сделает. Или гуляют по пляжу, и морская пена обволакивает их ноги. А впереди скачет и оставляет ножками ямки в песке их сын. Четвертый мальчик. Или лучше девочка? И они вместе выбирают в «Икее» диван в гостиную. Впрочем, нет, вот этого не надо, известно, что в «Икее» семьи рушатся… Да и «Икеи» больше нет. Все это было дико и нелепо, но Вера ничего не могла с собой поделать.

Потом стало хуже. Инстаграм[12] запретили. Искусство тоже. Хвастаться домом, детьми и нарядами стало негде. Художник бросил рисовать и подался в пекари. Ну, так он сказал. Бедный.

Как дни проходили? Никак. Посуду туда, посуду обратно. Муж бесит. Дети играют в свои бесконечные беспечные игры. Старший валяется на диване с телефоном, надо бы телефон, конечно, ограничить и на дополнительные занятия записать. Средний сын смешной, говорит, что хочет дворником стать.

– Ты в комнате своей для начала порядок наведи, – ржет, не отрываясь от телефона, старший.

Младший заходит на кухню весь в каких-то крошечных, прилипших к нему шариках. Угрюмо садится на стол, просит сварить ему «дельвья». Деревьями сын брокколи называет. Странно, он их терпеть не может.

– В чем это ты? – Вера стряхивает с него белую наэлектризованную крупу.

Сын молчит, явно наполненный тайным знанием. Вера видит на полу еще шарики, идет по следу, который приводит ее в мужнин кабинет. Весь пол белый. Посреди кабинета – сдутый огромный пуф, из которого, как начинка из новогодней утки, вывален пенопласт. Гора пенопласта. Миллионы белых шариков. С тремя детьми правильная Вера давно научилась орать матом молча.

Она закрывает дверь, выключает свет и ложится на диван. Ей на грудь запрыгивает кот и начинает топтаться, как медведь перед сраньем. Муж так всегда про него говорил, а Вера смеялась. Она смотрит в темноту и слушает тишину. Кот тычет в нее усами и требует любви. Вера не может отказать – живое, теплое существо. Чешет. Дверь распахивается, темень, как нос корабля лед, разбивает электричество из коридора, и в кабинет забегает средний мальчик. В руках у него пакетик. Он держит его над Вериной головой. В пакетике – выпавшие зубы.

– А будут подарки от зубной феи?

– Будут, – обещает Вера.

– А когда?

– Завтра утром. Положи зубы под подушку. И принеси мне телефон.

Сын приносит телефон, и Вера пишет мужу, чтобы тот купил по дороге домой шоколадное яйцо. Нет, три яйца, иначе другие дети расстроятся. Выбьют еще специально зубы… Она смотрит в потолок, и ей кажется, что она видит комнату Сережиными глазами. Что он внутри нее и тоже чувствует прикосновение кошачьих усов к щекам и слышит его тихое горловое урчание. А сама Вера покидает свое тело и парит вокруг изящной люстры. Долго думали, вешать ли в кабинет люстру или остановиться на точечных светильниках. Решили все же люстру, с хрустальными каплями. Не очень подходит по стилю, но с ней как-то уютнее, иначе кабинет больше похож на офис. Внизу она обнаруживает себя раскинувшейся на сером диване и придавленной увесистым котом. Заводчики обещали, что он будет не больше пяти килограммов, а он все десять. Заходит младший ребенок. Устраивается рядом с котом, уверенным движением задирает ее свитер и присасывается к груди. Замирает. Вера лежит на диване с котом и сыном. Длинные с рыжим отливом волосы разметались по подлокотнику. А вокруг – снежный покров из пенопласта. И ее, Веры, в ней больше не осталось. Остался только Сережа.

⁂

– Если подумать, то совершенно обыкновенный. К тому же бедный. У всех богатый любовник, а у меня бедный. – Вера Б. постепенно возвращалась из воспоминаний в настоящий момент.

Нарколожка, психологиня, свечи. Свечи, психологиня, нарколожка.

– Бедный мужчина – опасный мужчина, – заключила Вера Б.

– Почему опасный? – заинтересовалась психологиня.

– Ну, с комплексами. Так психологи говорят. К тому же как он будет обеспечивать семью?

– Какую семью?

– Нашу с ним.

– Ах, ты уже об этом думаешь…

– Конечно. Я по знаку зодиака Дева. Мне важны удобство, комфорт, чтобы все было по плану.

– А Луна где?

– В Рыбах.

– Это многое объясняет… Почему ты решила, что он… бедный?

– Он сам так про себя говорил. Странно, правда?

– Как ты думаешь, почему он так говорил?

– Наверное, чтобы я к нему особенно не приближалась. Красный флажок… Ладно, поболтать с ним было интересно, но с подругами тоже можно поболтать. А секс фантастический. С ним я кончала, не включая воображение…

Психологиня улыбнулась.

– Но и с мужем ведь неплохой… – Вера Б. пожала плечами.

И вот Сережа пропал. В августе. Без причин и без объяснений. И не просто пропал – он ее заблокировал. Вера вновь и вновь перечитывала их переписку, большую часть она стерла, но кое-что осталось. Что она сказала не так? Или, может быть, чем-то уязвила на последней встрече? Поправилась, показалась ему толстой? Пописала в душевой кабине, а он заметил? Нет же, они потом общались, сообщениями перекидывались. Наверное, его забрали на войну. Или посадили. Или убили. Или это она, Вера, его чем-то отпугнула? Вот дура, написала про кровать… Вере стало казаться, что Сережа постоянно находится рядом, и она начала с ним тихонько разговаривать. Вслух. Да, боролась с наваждением – медитировала на «Госчелобите», заказывала разный хлам на «Вайлдберриз». Не помогло.

– Телик спас, – вспомнила Вера, – там говорили,