Империи песка - Дэвид У. Болл

жизни, и это видели все. Сейчас он бродил в окрестностях колодца, подбирая навозные шарики и бросая их в мешок. Джемаль постоянно совал туда свой нос, точнее, часть лица, где когда-то был нос, и глубоко вдыхал запах навоза. Казалось, он почти пьянел от этого запаха, являвшегося для него самым дурманящим ароматом пустыни, если не считать животных, которые его произвели. Он даже разговаривал с содержимым мешка, как прежде разговаривал со своими подопечными: фыркал, рычал и бормотал, нагибаясь и подбирая очередной шарик. Когда другие пытались ему помочь, Джемаль их отгонял. Верблюды были его заботой.

Пока экспедиционные бурдюки наполнялись водой, Эль-Мадани устроил охоту в окрестностях колодца. С собой он взял двух салюк, сумевших вернуться к каравану после Тадженута. Эти охотничьи собаки были гордостью шамба. Родословная гончих насчитывала тысячу лет. Когда-то их потомки сопровождали великих султанов и шейхов северной страны, существовавшей на месте нынешнего Алжира. Искать добычу салюкам помогало не обоняние, а острое зрение. Они отличались феноменальной скоростью и выносливостью и преследовали добычу до тех пор, пока та не падала от изнеможения.

Но в этот раз добычи не было. Эль-Мадани и салюки вернулись ни с чем. Гончие принялись грызть кости давно умершего верблюда. Подбежавшего Недотепу они встретили сердитым рычанием. Тогда пес сам отправился на охоту и достаточно скоро вернулся с ящерицей в зубах, хвост которой, как всегда, раскачивался на манер языка. Поль подумал, что Недотепа с подчеркнутым высокомерием пронес трофей мимо гончих. Поль встретил его с таким непривычным энтузиазмом, что Недотепа еще дважды повторил свой охотничий подвиг. Каждый раз, подбегая к хозяину, пес почти давал ему забрать ящерицу, но в последнее мгновение отскакивал. Недотепа сам придавливал ящерицу лапой или перегрызал шею, если рептилия оказывалась слишком юркой и норовила улизнуть. Потом он относил добычу Полю. Вылазки продолжались, пока число пойманных ящериц не достигло шести. Последнюю Недотепа придавил обеими лапами, всем видом показывая, что пообедает ею сам.

В глазах шамба Недотепа был героем. Мясо ящериц считалось у них деликатесом. Они быстро развели костер, побросав туда верблюжий навоз, и перерезали ящерицам глотки для ритуальных молитв. Затем шамба выпотрошили рептилий, насадили на ветки акации и изжарили на огне. Каждый брал себе кусочек и передавал шампур дальше. Алжирские стрелки от жареных ящериц отказались. Поль помнил вкус ящерицы, которую Мусса приготовил ему в пещере, и отказываться не стал. Остальные французы заявили, что мясо имеет горький привкус, и предпочли последние кусочки вяленой говядины.

В тот вечер у всех было хорошее настроение. Каждый старался заняться чем-нибудь полезным, как-то взбодриться перед лицом дальнейших испытаний. События прошедшего дня служили предметом оживленных разговоров и шуток.

Поль отнес миску риса Сандо, сидевшему у акации.

– Премного благодарен, лейтенант, – сказал инженер. – У меня не хватило сил самому сходить за едой.

Поля встревожил вид Сандо. Лицо инженера было красным. У него начиналась лихорадка. Веки тоже были красными и распухшими.

Чувствовалось, что Сандо быстро сдает.

Глава 27

Вечером костры горели и в другом лагере на равнине. В песчаных ямках переливались ярко-красные угли веток акации и верблюжьего навоза. Над ними, повинуясь ритму холодного, переменчивого ветра, вился белый пепел. Приятный сладковатый запах хлеба, выпекаемого в песке, смешивался с резкой вонью, исходящей от верблюдов.

На краю лагеря вокруг одного из костров на корточках сидели Аттиси, Махди и Тамрит. Они разговаривали, дожидаясь, пока раб приготовит им чай. Рядом лежали их тяжелые боевые мечи и трофейные винтовки Гра.

Раб голыми руками проворно разгреб угли, затем слой песка и потрогал хлеб, проверяя, готов ли тот. Внешне хлеб напоминал толстый блин. Раб ловко перевернул хлеб, снова присыпал песком и покрыл углями.

– Я устал ждать! – резким тоном произнес Махди. – Надо покончить с оставшимися.

– Это было бы глупостью, – спокойно возразил Аттиси. – Они слишком сильны. Нет смысла торопиться. Пусть время и безбрежная пустыня измотают их. Нам незачем жертвовать ни одним своим воином.

Махди приподнял край тагельмуста и сплюнул:

– Нас когда-нибудь останавливала численность каравана, даже если там было в десять раз больше людей, чем во французском? Всех нас они не перебьют.

– А когда мы нападали на караван с таким количеством оружия, как у них? Этих игрушек у них более чем достаточно. – Аттиси тронул свою винтовку; он очень уважительно относился к ее возможностям. – У нас не хватает ни патронов, ни воинов, умеющих стрелять.

– То, что потеряно в борьбе с неверными, – это не жизнь, – сказал Тамрит. – Быть убитым за дело Аллаха означает обрести вечную жизнь. Мы – Его десница и не можем умереть. Он уже приготовил нам особый пир в раю.

Аттиси вздохнул. Разве мало ему забот, помимо укрощения диких псов, одержимых Кораном? Аттиси не было дела до Аллаха и Корана. Предметом его забот были только ихаггарены и больше ничего… кроме желания когда-нибудь стать аменокалем. Но Тамрит и его братья-сенусситы набирали силу. Каждый день все больше сыновей пустыни вступали на путь ислама. Аттиси не мог, да и не желал отталкивать их от себя. Ему требовалось ненадолго приручить их, чтобы выполнить распоряжения аменокаля.

– Как видим, французы не умеют читать послания, написанные чернилами, – на прощание сказал ему в Ин-Салахе Ахитагель. – Ты, племянник, напишешь им от моего имени новое. Кровью.

Налет принес ему крупный успех. Туареги захватили около трехсот верблюдов и преподали дерзким французам урок, показав, что господствующую расу ихаггаренов невозможно подчинить с той же легкостью, с какой чужеземные захватчики подчинили себе алжирских крестьян. Незваные гости получили ощутимый удар, от которого нескоро оправятся. Однако за действиями Аттиси следили турки и итальянцы, шамба и тебу, султан Марокко и сам аменокаль, а потому здесь требовалась полная, впечатляющая победа, победа, не оставлявшая сомнений в том, кто владеет Центральной Сахарой. Победа, не оставлявшая сомнений и относительно личности следующего аменокаля. Ради этой цели Аттиси и нанес в Тадженуте первый сокрушительный удар. Теперь пусть его дело продолжает Сахара.

– Даже Аллах движет своей десницей только в надлежащее время, – ответил он Тамриту.

– Его десница явила себя в Тадженуте, – сказал Махди. – Он ждет, что мы закончим начатое.

– Ты нетерпелив, как верблюд во время гона, – усмехнулся Аттиси. – Не вижу смысла рисковать нашим успехом, действуя с неподобающей поспешностью. Мы, Махди, будем выжидать.

– А вдруг они доберутся до Уарглы, сохранив свою численность и силы? С чего ты решил, что будет по-другому?

– Они не туареги, – все так же спокойно ответил Аттиси, глотая горячий сладкий чай. – Такое попросту невозможно.

– Согласен, вероятность этого крайне мала. Но