Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев - Стелла Прюдон

пугающими, то голубыми и нежными, то зелёными, словно свежескошенная трава; а однажды Боря увидел радугу. Как только Анжела садилась записывать ноты, он тоже садился и, надув щёки от усердия, рисовал предусмотрительно прихваченными Анжелой цветными карандашами. Иногда Анжела просто кивала, когда он протягивал ей измалеванный клочок бумаги, а иногда принималась спорить. Барух, разве ты не слышишь, говорила она Боре, что здесь полно красного, а у тебя красного нет совсем. Это же очевидно, послушай ещё. И она перекручивала кассету, ища нужные аккорды, и говорила – вот оно, вот оно.

– А что вы это делаете? – с удивлением спрашивает Гриша.

– Музыку рисуем, – торопливо отвечает Анжела, не считая нужными дальнейшие объяснения.

– А-а-а-а, – с обидой говорит Гриша. – По-ня-я-тно.

Если дома все бегали вокруг Бори – мама и няня не оставляли его ни на минуту, гости смотрели на него сочувственно, как на инвалида, – то у Анжелы никакого сочувствия своей немоте он не находил. Она как будто не замечала, что он не может ничего сказать, и спрашивала так, как будто не сомневалась, что он ей ответит.

– Барух, а ты знаешь, как поёт соловей? – спросила Анжела вдруг, когда они проезжали мимо парка.

Боря замотал головой.

– Тебе надо услышать своего соловья, – сказала она, – только он надёжно спрятан. Вот здесь.

Анжела уткнула свой указательный палец в Борину грудь.

Чем больше Гриша наблюдал за Анжелой, тем больше он понимал, что она вся – от макушки до пяток – состоит из музыки, и знал, что не сможет конкурировать с музыкой. Но почему-то же Анжела захотела с ним общаться? Что-то в нём, в его внешности или в его взгляде, или в его отношении к ней, её привлекло? И Гриша хотел дать ей то немногое, что есть у него, и в чём она, возможно, нуждается. И при этом он понимал, что на его всепоглощающую, рабскую любовь она не сможет ответить никогда, и всё, что ему будет позволено – это находиться рядом. И он не променяет это право ни на что: пойдёт за ней на край света, бросит ради неё родителей и родной город. И неважно, что она из другого теста, как говорит мама, и неважно, что у неё нездоровый вид, главное – она рядом.

В один из дней Анжела с Гришей ушли пить чай на кухню, а Боря остался в комнате. Анжела налила чай и села, а потом подскочила, как ошпаренная, и бросилась в комнату. Гриша ничего не понял, но побежал за ней. Он увидел, что Боря стоит у пианино и одним пальцем нажимает на клавиши. Анжела многозначительно посмотрела на Гришу и поднесла палец к губам. Они стояли в проёме около минуты, а когда Боря закончил, она встала перед ним на колени, долго и внимательно рассматривала его пальцы, а потом спросила:

– Ты знаешь, какие у слона уши?

Боря замотал головой.

– Как у тебя.

8

Спустя месяц Зумруд с любопытством и ревностью наблюдала за трансформацией обоих своих сыновей. Так, Гриша стал вовремя приходить домой вечером и чаще ужинал с ними, потому что Анжела должна была готовиться к экзаменам и все вечера проводила у пианино, а Грише больше неинтересно было ходить по девочкам и выпивать с друзьями. А на Борю появилась первая в жизни управа. Стоило только сказать, что его в следующий раз не возьмут к Анжеле, как он переставал буянить, становился шёлковым. Зумруд не могла понять, что у Анжелы дома есть такое, чего нет у них, почему Боря даже ночью вскакивает, чтобы проверить, не ушёл ли Гриша без него к Анжеле. Ей было непонятно, как это возможно, что Боря, такой тяжёлый, неуправляемый, нервный ребёнок, который наблюдался у невропатолога, потому что он дома бегал, как заведённый; ребёнок, который умудрялся расшатать деревце в саду и выбить дверной косяк, постоянно сталкивал шкафы, а гостей иногда выгонял из дома и бил, так что его часто приходилось запирать на ключ в комнате; как это возможно, что от Реувенов он возвращается чистеньким и счастливым, и никаких жалоб она от Гриши на его поведение не слышала. Она сначала думала, что ему там без меры дают конфет, но Гриша сказал, что конфет у них нет, с Борей Анжела говорит как со всеми, ест он то же, что и все, никто с ним там не сюсюкается, и вообще Анжела немногословная.

– Неужели он прямо такой идеальный ребёнок у них? – с обидой спросила Зумруд. – Ничего не ломал, никого не бил?

Гриша пожал плечами, а потом вспомнил:

– Ломал!

– Да? – с интересом спросила Зумруд.

– В первый же день он сломал их фамильную реликвию: музыкальную шкатулку восемнадцатого века, которая досталась от прабабушки Анжелы, она её через войны и революции пронесла, прятала и от фашистов, и от коммунистов, не продала, когда голодала… А Борька решил разобрать и посмотреть, что внутри. Ну и всё, капут шкатулке.

– Вой эри ме, – схватилась за голову Зумруд. – Горе-то какое!

– Анжела сказала, да ну её, эту рухлядь. Положила в пакет и бросила в шкаф.

У Зумруд округлились глаза, и она не находила слов.

– А потом Боря им кукушку вырвал с корнем из часов, но они сделали вид, что ничего не заметили. Больше ничего, кажется, не ломал.

– И чем он там занимается, если ничего не ломает?

– Сидит, музыку рисует… – многозначительно изрёк Гриша. – А иногда они с Анжелой о чем-то болтают.

– Болтают?

– Ну, болтают – громко сказано. Они как-то по-своему, без слов, общаются. Как будто они не люди, а животные или птицы.

Зумруд уже подумывала о том, чтобы позвать Анжелу с родителями домой, чтобы понаблюдать за ней, может, и вправду есть в ней что-то такое, чего она не заметила во время той встречи, чтобы посмотреть своими глазами, о чём они с Борей «общаются», как выразился Гриша, но не успела она об этом подумать, как её ужасно взволнованным голосом через весь двор к телефону позвала Зозой – звонит Гриша. У Зумруд от страха заболело сердце и онемели руки, она заторопилась в дом, ледяными руками взяла трубку, готовясь к самому ужасному. Она привыкла, что ей звонят только по экстренным случаям. Что-то с Борей, что-то с Борей, отстукивало у неё в висках.

– Гриша? – выкрикнула она в трубку.

– Мама, да ты так не волнуйся, лучше сядь.

– Что случилось? – Затылок Зумруд прожигали листья крапивы.

– Мама, ничего страшного, но твой сын… он запел.

– Запел?

Понимание покинуло Зумруд.

– У мэгIэни хунде[10], песни же есть. Слышишь, ты слышишь? Это он поёт! Вот это зуьм-зуьми[11], вот это