Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев - Стелла Прюдон

Позже Зумруд слышала эту историю сотни раз во всех мельчайших подробностях, но вновь и вновь просила рассказать, как Гриша с Борей подъехали к музучилищу и Боря высвободился из Гришиной руки и забежал прямо в класс, где шла репетиция концерта. И как он тихонько сел прямо на пол, пока хор девочек репетировал песню, а Анжела им аккомпанировала; и как Анжела увидела его и, поманив пальцем, посадила на стульчик рядом с роялем, и как Боря с открытым ртом сидел и смотрел на поющих девочек, и потом, когда репетиция закончилась, к нему подошла Карина Ашотовна – дирижёр хора и погладила по щеке. Она спросила у Анжелы – это твой брат? – и Анжела ответила, да, это мой брат. И Карина Ашотовна спросила, как его звать, а Анжела ответила – его звать Барух. И Карина Ашотовна сказала – вы чем-то похожи. А потом они все вместе поехали не домой, а в какой-то магазин, потому что Анжеле понадобилась кассета с этой песней, чтобы она могла репетировать дома по вечерам. И всю дорогу они ничего не рисовали, а только слушали эту кассету, и когда они подъехали к дому Анжелы, Гриша умчался по делам, а Борю оставил у Анжелы.

– А когда я ближе к вечеру до них доехал, он уже пел, – рассказывал, смеясь, Гриша.

Когда Анжелу спрашивали, как ей это удалось, она отнекивалась. Мол, она здесь ни при чём, просто раньше Барух не считал нужным проявлять голос, а сейчас почему-то ему это понадобилось. И немного подумав, добавляла:

– Не зря он начал с высоких нот.

В один момент Анжела превратилась для Зумруд из пугала, которое даже родне показать страшно, в божество, с которого сдували пылинки. И хоть остался у Зумруд осадок – ведь это не она, а Анжела первой услышала голос её сына, она пыталась этот осадок вытравить, смыть из своей души, а это было возможно только в том случае, если она смогла бы полюбить Анжелу всей душой, как свою родную дочь. И она решила, что Анжела станет её дочерью. И пусть они с Гришей поженятся только через год или два, она уже сейчас будет относиться к ней так, как относилась бы к дочери. Ведь она вызволила её Борю из оков, и этого Зумруд никогда не забудет. На следующий день она спросила Гришу, не хочет ли он оформить их отношения с Анжелой по всем правилам – надеть кольцо, пригласить на обручение родню – он поцеловал мать и убежал. А через час у них была дата.

Несмотря на то, что из Бори с помощью Анжелы удалось извлекать звуки, заговорил в привычном смысле он не сразу. Заговорит он или нет, зависело от того, была ли рядом с ним Анжела. Для Зумруд началась новая борьба. Поскольку первый год Боря соглашался говорить только с Анжелой, а всем остальным отвечал молчанием, Зумруд требовалось перешагнуть через себя и свою ревность, чтобы признать, что от Анжелы сейчас зависит не только Гришина, но и Борина судьба, что в этой маленькой болезненной девочке сосредоточена какая-то неведомая ей сила и что ей, Зумруд, остаётся только покориться. Если бы она не видела своими глазами, как резко Боря преображался рядом с Анжелой, как из буйного неуправляемого ребёнка становился паинькой, она бы не поверила. Диагнозы, которые ставили им врачи, от алалии[14] до аутизма, от задержки речевого развития до задержки умственного развития, стали её обычным фоном, но резко куда-то пропадали, когда на горизонте появлялась Анжела. И хоть Зумруд мало знала о жизни, её знаний хватало на то, чтобы понять, что один и тот же ребёнок не может быть одновременно и очень больным и очень здоровым. И будучи в здравом уме, она не могла выбрать для своего сына путь больного ребёнка. Поэтому, скрепя сердце, она решила, что оторвёт от себя Борю, разрежет с ним пуповину, пусть он будет Анжелин, ради его же блага.

К семи годам Боря худо-бедно заговорил, хоть и заикаясь, но для того, чтобы отправить его в обычную школу к обычным детям, препятствий больше не было. И хоть над ним поначалу смеялись другие дети, очень быстро они поняли, что у него очень крепкий, практически железный кулак и что шутить над ним опасно. В качестве нападающего в футболе он стал незаменим, за что получил кличку «кабан». Он очень полюбил футбол. Когда Анжела окончила музыкальное училище, сыграли свадьбу. Вместо медового месяца Гриша повёз Анжелу в Москву – поступать в консерваторию. Он дал обещание её родителям, что она не бросит музыку, и выполнять обещание намеревался неукоснительно.

– Как же так? – запричитала Зумруд. – Ведь если она поступит, вы будете жить в Москве? А как же мы? Как твоя работа? Как Боря? Что с Борей станет?

Зумруд была безутешна. Она днями и ночами ходила по дому как привидение и молила Всевышнего, чтобы Гриша с Анжелой вернулись домой. Ведь у них большой дом, много места. А что в Москве? Неужели Гриша, привыкший к большим комнатам с четырехметровыми потолками, будет ютиться в московской клетушке? Да и тревога за Борю была неиссякаемой. Боря ходил как в воду опущенный. Он не знал, что Анжела, возможно, больше никогда не вернётся, он думал, что они уехали в свадебное путешествие, но и это для него было трагедией. А если он узнает, что это – навсегда? Его речь была зыбкой, как песочный замок, и он легко мог снова перестать говорить. Этого нельзя допустить ни за что.

Зумруд молилась целыми днями, а в те редкие дни, когда она выходила из дома или принимала гостей, до неё доходили нелестные отзывы то одного, то другого об Анжеле, квинтэссенцией которых был риторический вопрос: «Неужели Зумруд не могла найти своему сыну девочку получше?» И Зумруд внутренне с этим соглашалась, она не понимала, что происходит, почему именно её семья стала зависима от этого непонятного создания. Две недели Зумруд ходила как в воду опущенная, а Боря почти ни с кем не разговаривал, ограничиваясь лаконичными фразами, которые разве что сигнализировали, что он всё ещё умеет говорить. Но на исходе второй недели они вернулись.

Анжела не поступила.