Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев - Стелла Прюдон

– Что они с нами делают? Что они с людьми делают? Сейчас национализм такой, что если ты не националист – ты враг народа. Когда Кан-Калика схватили, проректор-чеченец побежал ему на выручку. Они своего – чеченца – расстреляли. А он даже не подумал, еврей или не еврей Кан-Калик. Человек старой закалки. Какая разница? Как братья жили. А теперь что с нами будет, что будет с нашей дружбой? Один раз убили еврея, другой раз, и всё – волна насилия пошла. Очевидно, что Кан-Калик – первый, но не последний.

– Восставшие уходят в горы и объединяются в отряды обороны против греко-сирийцев. Именно 25 кислева, ровно через 3 года после осквернения Храма, служба в нём возобновляется. Менора была осквернена и требовала очищения, поэтому восставшие сделали временную менору из гард своих копий. Это и была первая Ханукия. Не было достаточно масла, чтобы её зажечь. Масла, которого должно было хватить на один день, хватило на восемь. В память об этом чуде празднуется Ханука.

Зумруд встала, подошла к Ханукии и, произнеся все три благословения («Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, освятивший нас Своими заповедями и повелевший нам зажигать ханукальный светильник», «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, совершивший чудеса для наших отцов в те дни, в это время» и «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, давший нам дожить, досуществовать и дойти до этого времени»), зажгла Ханукию. Солнце уже полностью зашло, но луна была на удивление яркой.

7

С тех пор, как Советский Союз распался, все вокруг только и говорили о переезде в Израиль. Им тоже советовали переехать. В Израиле, говорили им, отличная медицина, и если Боря и заговорит, то только в Израиле, но Захар отнекивался, а Зумруд всегда с ним соглашалась. Но когда в марте 1993 года Боре исполнилось пять, а он так и не заговорил, в Зумруд что-то поломалось. С каждым днём, против её воли, образы новой жизни являлись к ней всё чаще, и перспектива бросить всё нажитое и переехать в совершенно другое место, в место, где и язык чужой, и люди чужие, больше не пугала её, как раньше. Она всё обдумала, и доводов «за» оказалось больше, чем доводов «против». Она знала, что если она хочет чего-то добиться, ей надо незаметно внушить нужную ей мысль Захару, чтобы не вызвать отторжения. Надо сделать это потихоньку, чтобы раз за разом у Захара возникали те же доводы и желания, что уже давно созрели у Зумруд, и чтобы в один из дней он бы сам ей это предложил. И первый рывок к намеченной цели Зумруд готовилась сделать уже этой ночью, потому что у них гостили родственники из Хайфы. Хоть они уехали всего полгода назад, в апреле 1993-го, они вошли в их двор совсем другими, возвещая о существовании какой-то другой жизни. Яркими рубашками, изумрудными шортами, сандалями и странным акцентом – будто за полгода они разучились говорить по-русски, бесконечно вставляя в речь беседер, слиха и кен, постоянно экая, ища нужные слова, смеясь не по-нашему и ведя себя немного странно. Зумруд постелила им в комнате для гостей, а им с Захаром – в спальне, и очень хотела иметь хотя бы десять минут, чтобы вслух помечтать об Йерушалайме. Почва была подготовлена, обстоятельства складывались – лучше некуда, и ей казалось это всё знаком Всевышнего – вот оно, твоё предназначение, Зумруд, увези семью на Землю обетованную, на которой Я сотворю СЛОВО и для твоего сына.

Но всё испортил Гриша. Он пришёл поздно – взволнованный, красный, нахохленный – именно в тот день, когда она была собранна, как никогда, успела уложить Борю, гладя его по большой кудрявой голове заледеневшими руками, хоть была жара, а гости допивали последний глоток чая перед сном, – и, нарушив все правила гостеприимства, потребовал родителей для разговора наедине.

В ежедневных и еженощных заботах о младшем сыне Зумруд забыла о старшем. Каким-то фоном доносилась до неё информация о том, что Гриша худо-бедно окончил Краснодарский политехнический институт и, взяв деньги в долг, купил цех при Минераловодской швейной фабрике. Он сначала шил одежду, как и отец, а потом полностью перешёл на шубы, поняв, что это прибыльней. У него всё складывалось неплохо, и Захар гордился старшим сыном, который, как он любил говорить, весь в него. Зумруд не спорила, потому что это была чистая правда. Она была довольна Гришей – контуры его жизни прояснялись, как изображение на брошенной в проявочную жидкость фотографии. Теперь оставалось его только женить – на хорошей, крепкой, домашней девочке, но Зумруд надеялась, что сможет убедить Гришу найти себе жену из недавно уехавших, вот у Мишиевых есть дочь, скромная, покладистая.

А тут такой удар. Гриша сказал:

– Мэ хуб духтер офтум[4].

Как будто так и надо.

Зумруд опустилась на стул, не веря своим ушам. Он что, общается с девушкой, даже не попросив её, Зумруд, заручиться согласием её родителей? Разве это так делается? Это у русских так можно, а у них так нельзя. Гриша бросал тень на их дом, на весь их род.

– Что он говорит? – переспросила она у Захара. – Чу хосте у?[5]

– Мере нейварасире[6], – ответил Захар, – нашёл девушку, говорит.

– Офтум кини? Духтер-бинегъолуб?[7]

Зумруд приготовилась услышать самое страшное, но Гриша тут же объяснил, что жениться прямо сейчас он не будет, а подождёт ещё год-два, потому что девушке всего шестнадцать и что лично они пока не знакомы, но он уже навёл о ней справки. И теперь он хочет, чтобы к её родителям от его родителей была послана хозмуничи[8], которая нащупает почву, потому что он хочет посвататься к ней по всем правилам. Далее Гриша сообщил, что девушку звать Анжела Реувен, что она ашкеназка и что он увидел её случайно, когда был в Минводах, а она шла со своим отцом и Гришиным приятелем по улице. Гриша остановился, чтобы поздороваться с приятелем, и неожиданно для себя пленился девушкой.

Дальше были расспросы, из которых выяснялись дальнейшие подробности, например о том, что Анжела из Пятигорска, что она окончила музыкальную школу по классу фортепиано и сейчас учится в музучилище в Минводах. Гриша больше ни разу с девушкой не встречался, но навёл мосты: всю неделю он через знакомого отправлял для неё цветы.

– Когда она окончит училище, мы поженимся, – резюмировал Гриша.

– А откуда ты знаешь, что она согласится? – спросила Зумруд. – Ты