Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Господин Бобруйский, так?

– Сказали вам сейчас! – грубо вырвалось у того в первую минуту.

– Состоите здесь письмоводителем в конторе? – продолжал исправник совершенно спокойно.

– Состою.

– Давно?

– Третья неделя будет.

– Паспорт имеете?

– Без того не приняли бы, полагаю, – уже как бы шутливо и спокойным в свою очередь тоном возразил спрашиваемый.

– Где он?

– Взят от меня, как водится, управляющим здешним, господином Пецом.

– Он, к сожалению, в Москву уехал дня на два, – сказал на это Троекуров.

– Все равно-с, ваше превосходительство, – улыбнулся «Волк», – паспорт я сейчас могу предоставить, потому он у меня же со всеми прочими в конторском шкапу.

Исправник и Борис Васильевич невольно переглянулись: «Что у таких людей всегда паспорты в порядке, само собою разумеется», – пронеслось у обоих их в мысли.

– Я вас попрошу, – отнесся опять исправник к «письмоводителю», – провести меня в занимаемое вами здесь помещение.

– Сделайте милость.

И он, повернувшись, зашагал к заводу, где в особом флигеле для служащих отведена была ему комната.

Исправник и Троекуров пошли за ним.

Навстречу им попался шедший из своей школы учитель Молотков с одним из механиков завода.

– Я попрошу вас, – сказал им Борис Васильевич, – последовать за господином исправником; ему нужны будут понятые люди, – добавил он, чуть-чуть усмехаясь, и, кивнув им, направился к себе в дом.

Проворный отставной служивый, состоявший сторожем по коридору, на который в числе других выходила комната, занимаемая Бобруйским, поспешно отворил ее имевшимся у него двойным ключом. В ней, кроме мебели и белья, с которыми отдавались эти помещения под жительство всех служащих на заводе должностных лиц, не оказалось на первый взгляд ни одного предмета, принадлежащего лично постояльцу ее, ни платья, ни сапогов, ниже чего-либо иного.

– Что же вашего тут есть? – спросил у него невольно исправник.

Бобруйский засмеялся.

– Что на мне видите, – подчеркнул он, – то и есть.

– Действительно, что ничего у них нету, ваше вскородие, окромя что на себе да перемены одной из белья, – счел нужным подтвердить сторож, отворяя на обе половинки вделанный в стене шкап, в котором «действительно» оказалась одна свежевымытая ситцевая рубаха с косым воротом. – Саквояж был с ними такой махонький, как они прибыли к нам, a больше ничего и не видал я у них.

На лице учителя Молоткова выразилось чувство какой-то щемящей жалости к «несчастному».

– Я слышал точно от Владимира Христиановича Пеца, что господин Бобруйский явился к нему в крайней нужде, с тем, что имел на теле… и даже сутки не евши.

Лицо исправника осталось бесстрастным.

– Где ваш этот саквояж? – спросил он.

– Можете полюбопытствовать, – ухмыльнулся еще раз Бобруйский, шагнув к кровати и вытаскивая из-под лежавшей на ней подушки подержанную до ветхости кожаную сумку с плохо державшимся на ней медным ободочком замка, который он тотчас же и раскрыл на обе стороны. В ней оказалось несколько медных пятаков и десяток папирос, завернутых в оборванный кусок газетного листка, на оголовке которого в глаза исправника тотчас метнулся день его выхода: 3 апреля 1879 года.

Он быстро и зорко взглянул в лицо «письмоводителю». «Что взял!» – прочел он как-то инстинктивно на этом лице.

Исправник тут же опустил глаза на высокие, забрызганные грязью сапоги «Волка».

– Я попросил бы вас разуться, – сказал он.

Всклокоченная голова Бобруйскаго вскинулась вверх неудержимым движением:

– Это вам на что же?

– Я вас попрошу исполнить мое требование, – медленно, но с неотразимою настойчивостью произнес тот.

– Да что вы меня в воровстве каком подозреваете! – вскликнул тот, сверкая глазами.

– Сапоги долой, говорят вам!

Дикая натура «Волка» не выдержала. Быстрым, мгновенным движением запустил он руку в сапог под сгиб голени… Что-то блестящее, металлическое сверкнуло в нем – и тут же звякнуло на пол, выбитое кулаком кинувшегося на него сторожа.

– А-а, револьвер, так и надо было ожидать, – невозмутимо проговорил исправник.

– Разувайтесь, господин, коли сказывают, – говорил между тем бравый служивый, стискивая «для предосторожности» кисть руки Бобруйского до боли.

Механик, вошедший с Молотковым, шагнул к нему в свою очередь, видимо возмущенный оказавшимся в сапоге револьвером и готовый со своей стороны воспрепятствовать всякой дальнейшей попытке виновного к сопротивлению.

– Это незаконно, я протестую! – хрипел в бешеном сознании своего бессилия тот.

– Выворачивай! – скомандовал коротко исправник сторожу, между тем как Молотков, волнуемый самыми противоположными чувствами жалости, негодования, брезгливости, отворачивался, морщась, к окну.

– Пакет какой-то, ваше вскородие! – вскликнул сторож, отворотив голенище и запуская руку до локтя в глубь одного из сапогов. – Деньги, стало быть, – доложил он тут же, вытаскивая оттуда и протягивая исправнику пачку ассигнаций, обернутую в порванный лоскут носового платка.

Исправник взял их и, обернувшись к Молоткову:

– Не потрудитесь ли пересчитать? – сказал он, кидая пакет на близстоявший стол.

Молодой учитель, с заметным отвращением перекидывая ассигнации ногтем указательного пальца, перечел их.

– Четыреста семьдесят пять рублей, – выговорил он тихо и как бы через силу.

– Это ваши деньги? – отнесся исправник к Бобруйскому.

– Значит мои, коли у меня нашли, – отрезал грубо тот.

– Это не резон, – чуть-чуть усмехнулся исправник, – сейчас было заявлено, что вы пришли сюда «в большой нужде» и даже голодный.

– А с тех пор я мог и получить, почем вы знаете!..

– Бумажка какая-сь, – доложил в это время сторож, шаривший в другом сапоге.

– Покажи!

Это был обрывок какого-то наполовину вылинявшего письма, некоторые строки которого можно было, однако, прочесть без затруднения. Затруднение, как мог тотчас же в этом убедиться исправник, заключалось в их содержании: они не представляли никакого смысла и походили на какой-то безсвязный подбор слов, какие пишутся иной раз для пробы нового пера. «Шифр», – сказал он себе мысленно.

– Больше ничего? – спросил он опять у сторожа.

– Ничего, a ни-ни, ваше вскородие, – ответил тот, захватывая сапоги за подошвы и встряхивая их, обернув голенищами вниз.

– Позволите обуть, значит, опять? – иронически и с полным уже хладнокровием спросил «письмоводитель».

– Можете… А затем попрошу вас передать мне ваш паспорт – вы говорили, что он у вас где-то в шкапу.

– В конторе, точно так… Могу свободно идти или почтете сперва нужным связать мне руки назад, как мазурику? – спросил «Волк» тем же хладнокровно глумящимся тоном.

– Мы пойдем за вами, – ответил на это просто исправник, давая ему этим понять, что не считает нужным принимать с ним какие-либо «экстраординарные меры».

Слух об «обыске у письмоводителя» успел уже между тем разнестись по всему заводу. Целая толпа набралась в коридор, теснилась у дверей комнаты…

– Позвольте пройти, господа, – говорил исправник, выходя из нее вслед за Бобруйским, – и ничего любопытного нет, я попросил бы