Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

местах Итальянского государства, так как супруга его не только не сочла нужным познакомить нас, но и сама не нашла для себя удобным признать во мне единоутробного, о чем я, впрочем, как ты можешь себе представить, сожалею мало, а удивляюсь еще менее. Удивляюсь более тому, что ты мне пишешь о предложении ее мужа. Тебе должно быть известно, что я эмигрировал из кары патрии не для того, чтобы набивать себе карманы коммерческими предприятиями, а чтобы служить честному делу, которому посвятил всю жизнь. Убеждения мои тебе известны, и никакие силы в мире, ни личные соображения не заставят меня изменить им как здесь, так и в России, куда я могу очень неожиданно для тебя вернуться в более или менее близком будущем».

Последние слова эти были два раза подчеркнуты в подлиннике.

– Он пишет, что, может быть, скоро будет в России! – испуганным голосом воскликнула Настасья Дмитриевна, дойдя до этого места.

– Вызовут, так, само собой, вернется, – повел на это плечом «технолог».

– «Вызовут!»… Кто?

Он поглядел на нее сверху вниз:

– Известно, кто: мы.

– Для чего, на что он нужен вам?

– Ну уж это дело не ваше!

Она поледенела вся; ей ясно представилось, что они могут вызвать его лишь для какого-нибудь темного, «ужасного» дела. Рыдание сперлось в ее горле.

– Уходите, довольно! – махнула она ему отчаянным движением.

– Это с чего вы? – хрипло спросил он, насупившись и кусая губы.

– Оставьте вы его, пощадите! – растерянно вырвалось у нее.

– Эх вы! гражданского-то чувства ни на грош не осталось! Поганый, узкий эгоизм семейного курятника… А ведь из вас, пожалуй, мог бы толк выйти, – добавил он чрез миг, как бы с сожалением окидывая ее новым взглядом.

Она как бы встряхнулась вся от этих слов.

– Довольно, я вам сказала, – перебила она его, – мне говорить с вами более не о чем.

– И мне-то более нечего с вами толковать, – высокомерно возразил он, – а только вот что: болтать о том, что я к вам сюда приходил, я вам не советую.

– Я от вас советов никаких принимать не намерена и ни к чему не обязываюсь.

– Ну, это вы лжете, – самоуверенно и дерзко отрубил он, – потому знаете, что у нас по Моисееву закону: око за око, зуб за зуб; за себя не боитесь, так ведь руки у нас длинные, до Володьки достанут.

И так действительно беспощадно-страшно сверкнул пристально остановившийся на ней взгляд его при этом, что слова замерли в ее горле и веки сожмурились во мгновенном, нервном испуге, побороть который на эту минуту была она не в силах.

Когда она открыла их опять, «Волка» уже не было в комнате.

IX

«Волк», выходя от Настасьи Дмитриевны, походил действительно на того зверя, названием которого окрещен был в обществе своих единомышленников. Он, весь словно ощетинясь и сверкая запламеневшими глазами, быстро шагал по пыльной дороге, направляясь обратно ко Всесвятскому по тому же образу пешего хождения, по которому пришел и оттуда в Юрьево. Десяти-пятнадцативерстные переходы были шуточным времяпровождением для человека, исходившего сотни таких верст по Забайкальским вершинам и низям, в пору бегства его с каторги. Он воспользовался сегодня отлучкой дня на два по заводским делам начальника своего, Владимира Христиановича Пеца, в Москву и, выйдя из села с палочкой в руке как бы для прогулки, отмахал в три часа расстояние, которое мужицкая лошадь едва успела бы пробежать своею мелкою рысцой за это время. Неутомим был «Волк» и телом, и вечною кипенью своего духа. Но дух этот был возмущен в настоящее время перенесенной им сейчас «неудачей». Он никак не ожидал, что будет возвращаться «от этой особы» ни с чем. Ему в Москве, откуда отправлялся он с известною нам карточкой Мурзина к Троженкову, было «положительно» сказано, что он «в весьма непродолжительном времени получит известные инструкции и деньги чрез эту самую особу, имевшую ехать в ту местность». Он знал особу эту издавна, знал за сестру «Володьки» Буйносова, «выученика» своего в «деле революции», и которая в «те дни» единомыслила с братом во многом, a теперь, полагал он, после ссылки этого любезного ей брата, и «совсем, должно быть, готова, – недаром же состояла она», по соображению его, «в кружке такого человека, как Мурзин»… И вдруг – «осечка»: никаких «инструкций», и не своя, a враг – прямой враг, и к тому же «характер», с которым ничего не поделаешь (он был слишком опытен в практике борьбы с чужою волей, чтобы не понять сразу, с кем приходилось ему иметь дело). Он и не пытался, как мы видели, переубеждать, ни даже вовлечь ее в серьезное рассуждение; «плюнул и ушел», говорил он себе теперь фигурально, «зарубив ей только на память, что руки у них длинны и что, в случае чего, не сдобровать ни ей, ни Володьке». «И придушим, коли что», – бормотал он на ходу сквозь судорожно стиснутые зубы. Но в груди его шевелилось и что-то другое, похожее на беспокойство. Он был недоволен и Мурзиным, и собою… «Как же так, зря, прямо указать, что вот такая-то передаст тебе… А она вон что за тварь выходит… И теперь она меня с лица признала, и черт ее еще знает, не способна ли она действительно…» «Волк» не договаривал и нервно надувал щеки. «И никакого извещения ни из Москвы, ни из Питера, оставаться, аль махнуть в Киев, на свидание с тамошними, как было о том предположение. Деньги теперь есть, как бы опять на след свой жандармов не навести… Нет хуже, как вот так, Иваном царевичем, на перепутье стоять, вправо аль влево идти – не знать, а настоящее дело, может, в это самое время у тебя из рук выплыло». «Волк» был в некотором роде романтик этого своего дела. Оно влекло, обнимало, поглощало его всего этою своею именно романическою стороной, мрачною поэзией подпольного житья, беспрерывным напряжением нервов в беспрерывной битве за существование, блаженными минутами только что избегнутой смертельной опасности и торжества изощренных обманов над вражьими предосторожностями и розысками. Он в самых неуспехах партии почерпал каждый раз новую бодрость, находил новые поводы к убеждению себя и товарищей в неминуемости ее ближайшей победы, умея с какою-то особою проницательностью отыскивать Ахиллесову пяту противника и изобретать новые виды и способы предприятий, направленных против него. В партии или, говоря вернее, в среде высших руководителей ее, столько же ценили эти неотъемлемые качества «Волка», сколько боялись безграничной дерзости его замыслов, в ту пору еще казавшихся слишком смелыми