Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

«многим». Он почитался «ничем не заменимым орудием», но «господином о двух головах, бьющим слишком на риск», а потому до самого sanctum sanctorum1 революционного дела он не допускался. Тот таинственный Далай-лама, в руках которого, по догадкам «Волка», должны были сходиться в один узел все раскинутые по России нити «движения», оставался ему не известен, как не известен был тем пешкам, которыми сам «Волк» самовластно двигал, личный персонал того загадочного «исполнительного комитета», во имя которого командовал «Волк»… Его до болезненности развитое самолюбие и алчность ко власти мирились нелегко с тою оппозицией, которую нередко встречали его предложения у лиц, занимавших равное с ним положение в революционной иерархии, и которую объяснял он «несомненным»-де влиянием этого высшего для них, а ему неведомого и ненавистного уже поэтому авторитета; он и действовал, где мог, на свой страх, не советуясь с другими и пользуясь лично имеющимися у него под руками средствами и подначальною ему группой чистых «анархистов». В замысле и подготовлении покушения 2 апреля он играл значительную роль, успев с замечательною обдуманностью замести следы свои настолько, что действительное участие его в нем осталось не только недосказанным, но даже проблематическим для производившегося по этому делу в то время следствия. Обстоятельство это объяснялось, главным образом, тем, что настоящее имя «Волка», то, под которым судился он и осужден был в процессе ста девяноста трех, не значилось более в судебно-полицейских списках политических преступников. Он мечен был там утонувшим в одном из притоков Ангары во время бегства с завода, на котором должен был отбыть назначенный ему судом срок каторги, чему основанием послужило полученное от сибирского начальства донесение с обстоятельным изложением подробностей этого случая и законно засвидетельствованными показаниями двух бурят и какого-то казака, представивших даже выброшенную на берег течением шапку бежавшего, после того как сам-де ввиду их, свидетелей, преследовавших его, «пошел ключом ко дну, не доплыв и до половины реки». Насколько при этих показаниях обманывали или сами обмануты были помянутые свидетели – вопрос, на котором мы останавливаться не станем. Но законно засвидетельствованный факт смерти известного по Жихаревскому процессу революционера отнимал естественным образом у следователей всякий повод узнать его в лице, промелькнувшем как-то сбоку в расследовании настоящего преступного дела. «Волк» был для них лицо новое, без живого образа, с неизвестным прошлым, на котором можно было бы построить какую-нибудь близкую к истине гипотезу для уразумения степени его личного участия в преступлении. Он мог поэтому без особенных затруднений выбыть из Петербурга и найти в Москве указание, куда идти дальше для исчезновения и вовсе на время с «главной арены движения»… У Троженкова, как нам известно, узнал он о заводе во Всесвятском и о владеющем оным «магнате» и весьма основательно рассудил, что надежнейшее на нужное ему время отдыха убежище может он найти под кровом этого «аристократа», под которым «менее всего», конечно, станут искать его «шпионы».

В расчете своем «Волк» не ошибся и мирно проживал уже третью неделю под крылом Владимира Христиановича Пеца, занимаясь немудреным делом заводской переписки, трапезуя здорово и сытно и внушая возрастающее с каждым днем доверие ближайшему начальнику своему тем усердием и «безответностью», с которыми он вел свое письменное дело и исполнял кое-какие поручения, которые давались ему собственно по заводу… На заводе он близко присматривался и прислушивался к нравам, настроению и суждениям рабочих – и со свойственною ему сообразительностью смекнул с первых же разов, что «никакой пропаганды» тут вести нельзя. Рабочим было слишком жить хорошо при тех «лассалевских» порядках, как выразилась когда-то Настасья Дмитриевна Буйносова Владимиру Христиановичу[83], которые введены были в заводское положение Всесвятского, чтоб оставалась малейшая надежда возбудить среди них смуту. Да «Волк» и не думал о «пропаганде». Он один из первых в партии уразумел ложь и тщету хождения в народ и давно обозвал ее «идиллией тупоголовых баранов». «Не с того конца, по-дурацки начато», – проповедовал он своим: «бей по голове и во имя ее же веди массы к анархии»… Недаром же Володя Буйносов, послушный ученик его, еще до ссылки их обоих говорил сестре, что русский народ можно поднять только «из-за царя, a не против царя»[84]… «Волк» поэтому внимательно выслеживал то впечатление, какое недавно покушение на жизнь «Государя-освободителя» должно было произвести на это многочисленное и почти все грамотное, следовательно, «более развитое» заводское население. Но случаев разговаривать с ними представлялось ему мало: на работе каждому было не до болтовни. А на «откровенные беседы» в кабаке рассчитывать было нечего, так как и кабаков-то ни одного верст на пять кругом «троекуровского царства» не существовало. Оставались одни воскресные дни, в которые имелась возможность, прогуливаясь вечерком по ближайшим деревням, присесть на заваленке к «калякающим старикам» и мало-помалу навести искусно разговор на желанную тему.

Так и удалось сделать на днях «Волку», но воспоминание об этой недавней его беседе с «мужичьем», рядом с тем, что он только что вынес из разговора с Лариной, усиливало еще в нем теперь то «сознание неудачи» и назойливое какое-то чувство беспокойства, с которыми возвращался он во Всесвятское.

Он шел быстрым, гимнастическим шагом, глядя себе под ноги, весь погруженный в невеселые размышления.

Шум мчавшегося за ним по дороге экипажа заставил его первым бессознательным движением кинуться в сторону за кусты, мимо которых рядом с дорогой лежала протоптанная пешеходами тропинка, и, уже скрытый этими кустами, глянул он на перегонявшую его коляску четверкой, в которой, глубоко задумавшись в свою очередь и прямо глядя пред собою из-за опущенной вуали, ехала по одному с ним направлению сестра «Володьки Буйносова». «У, проклятое барское отродье!» – пробурчал ей «Волк» вслед с невыразимою ненавистью.

Был уже час восьмой на исходе. Экипаж Лариной давно перегнал его. Вот и последняя, верстах в двух от Всесвятского лежащая на пути его деревня Бужарово. Он зашагал по длинной, единственной улице ее, заворачивавшей крутым поворотом к мосту, перекинутому через протекавшую тут грязную речку, и, очутившись за этим коленом ее, остановился внезапно под инстинктивным впечатлением какой-то сразу почуянной им опасности.

У крайней, тотчас им узнанной большой чистой избы, на приставленной к стене скамейке сидел его патрон, «генерал», а рядом с ним длиннобородый, седой, как лунь, старик, которого «Волк» точно так же узнал, – хозяин этой избы. Уложив руки на колени и обернув опущенную голову к своему собеседнику, он, по-видимому, передавал ему нечто, чему тот внимал, не отрываясь от него взглядом. Расположившиеся по другой стороне улицы несколько человек пожилых крестян следили оттуда с заметным любопытством за этим разговором, представлявшим