Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Ну? Чего совался? Я уважаемый человек, между прочим. А ты, мать твою, загремел сюда!

– Следи за словами, слышишь! – Сандрик вскочил со стула. – Грузчик с высшим образованием!

– Так, собирайся давай! Меня дома ждут. Вот твоя сумка. Вот ключи, – последовал холодный, немного надрывный ответ Миши.

– За поворотом разойдемся, – поставил условие Сандрик.

– Не вопрос. Походишь, поразмыслишь.

«Вот так всегда», – подумал Сандрик и не затеял нового спора.

Вдвоем они вышли из отделения милиции и побрели до первого поворота. Холодный вечерний воздух покалывал лица, пробирался под воротники, мерзко скользил по спинам. Поблизости двое парней расклеивали агитационные плакаты одной из политических партий: в несколько рядов уместили штук двадцать одинаковых листовок на гнилой стене заброшенной лачуги. Косые электрические столбы вдоль автострады, что расположилась неподалеку, поддерживали друг друга одним лишь натяжением проводов между собой: сколько, казалось бы, проявления воли и взаимовыручки! Сбоку моргала кривая вывеска кафе, носившего гордое название «Парадиз». Впрочем, таких названий попадалось на один квартал по два или три. Был еще, помнится, где-то в подвальном помещении публичный дом «Престиж» с полуокном из-под земли. Обычно над всеми этими зданиями нависали деревья со вздутыми, как тугие паруса, целлофановыми пакетами на ветках.

Миша и Сандрик дошагали до поворота и неловко остановились.

– Между прочим, у тебя есть теперь сестра. А ты даже не поинтересуешься о ней.

Сандрик молчит, уставившись в серый туман позади отца.

– Даже не спросишь, как ее зовут?

– А я должен? – следует невозмутимый вопрос.

Миша сердито качает головой.

– Ну а как ты думаешь? Можешь прийти, навестить ее. Дорогу знаешь.

– Понимаешь, Миша…

– Отец.

– Да. Так вот, Миша, понимаешь, эти твои мосты – они вот зачем тебе: затем, что не на кого, видимо, сваливать все свои неудачи. Женушка новая твоя, небось, прыткая, спуску не дает. А нужно, чтобы рядом был козел отпущения.

– Ах ты сволоченок, снова привязался к моей жене!.. – И они сцепились. Миша со всей силы прижал сына к ближайшей стене.

– Давай! – орет Сандрик. – Поднял руку и вмазал!

– Как ты вообще с отцом разговариваешь?!

– Поднял руку и вмазал! – глотая слезы, завопил Сандрик. Утробный и необычно низкий голос исходил с самой глубины горла, вызывая спазмы. – Я жду! Никуда не ухожу!

– Да что это я? – вдруг спохватился Миша, отпустил руки и растерянно оглянулся по сторонам. – Ты перенервничал сегодня, иди домой, слышишь? Все, иди! – И коротко указал пальцем прочь. – А тогда мы все здорово налажали.

– Да. И поэтому ты просто сорвался с дивана и трусливо смотал! – Сандрик помешкал, расправляя свою смятую куртку, но вскоре стал уверенным шагом уходить. Пройдя метров сто, он вдруг встал как вкопанный и нервно подтянул ремешок сумки. Оглянулся на отца: в темноте было не понять, там он или уже нет. Хотелось кричать в черную, вязкую гущу пустоты.

* * *

Вернувшись домой, Сандрик устало разулся и стал разгружать вещи. Всю дорогу по пути назад сумка казалась тяжелее, чем вчера. Под спортивной сменкой лежал небольшой мешочек. Вытащив его на свет, Сандрик пренебрежительно хмыкнул: это была картошка. Еще он достал по пачке сахара и макарон. А уже под ними оказался совсем маленький сверток: в нем звенели монетки. Раскрыв сверток, Сандрик обнаружил и пару мятых купюр, которых хватило бы на месяц или даже на два месяца пропитания – это смотря как растянуть. Разгневанный Сандрик в первую очередь принялся за продукты: он вышел в подъезд, спустился во двор, сделал несколько шагов и, размахнувшись со всей силы, закинул продукты на мусорную горку, которая в ночи выглядела как сторожевая башня. Просто, чтобы не расширять территорию мусорной горки, люди увеличивали горку в высоту: замахивались от души полными целлофанами. Дети даже устраивали соревнования по метанию мусорных пакетов.

Поднявшись домой, Сандрик принялся за сверток с деньгами. Взял купюры и, уже готовый их разорвать, вдруг замешкался. Деньги сладко захрустели меж пальцев. В этот самый момент желудок издал глухие тоскливые звуки, и резко подступил голод, а у продуваемого из щелей окна тряслась и скрипела пустая ржавая канистра для керосина.

Отложив деньги, чтобы собраться с мыслями, Сандрик открыл спальню матери, в которую не заходил с момента похорон, молча подошел к шкафу и распахнул его. Одну за другой перебирал он ее вещи. Материнский запах все еще узнавался в них. Или это был запах стирального порошка, которым она пользовалась? Какая разница. Все напоминало о маме. Даже то, как падал в комнату свет. Как он ложился на заправленную кровать. Одежда была сложена ее рукой. Никто к ней после не прикасался. Сандрик вытащил из глубины полки мягкий бежевый свитер и, развернув его, прижался щекой. Мама любила именно этот свитер и боялась его износить. Надела всего-то два раза: на юбилей отца и когда после очередной химиотерапии волосы повыпадали. В те дни ей сильнее всего хотелось быть красивой.

Сандрик снова сложил свитер и вынес из комнаты. Наутро баба Таня обнаружила его аккуратно упакованным и оставленным без единой записки в кладовой школы, откуда она обычно забирала ведро и тряпки.

Мешок в клетку

Серж когда-то любил цирк и был ему предан. Жанна так и познакомилась с ним – после одного из выступлений не уходила домой, околачивалась вокруг Тбилисского цирка в поисках «черного хода», как она его называла. Серж вышел из парадных дверей: красавец с густыми кудрями и стеснительной улыбкой.

– Я просто должна их потрогать! – С этого Жанна и начала знакомство, даже не представившись, нетерпеливо встав ступенькой ниже. И не успел Серж опомниться, как она уже перебирала его блестящие локоны волнообразными движениями пальцев.

Жанну он полюбил сразу – наивно и честно. А она еще долго после этого им просто восхищалась, не более. Это гораздо позже Жанна призналась самой себе, что любит Сержа: любовь пришла на смену обожествлению Сержа, примешанная к чувству вины по отношению к нему, к чувству обиды. Чем проще становился Серж, тем сильнее она его любила: с него неприглядно слезала божественная кожа, а из-под нее стал проглядывать нескладный, не всегда везучий, вполне обычный человек. И хотя он оставался таким же красивым, в глазах его гас сверхчеловеческий блеск. Теперь его можно было любить. Без всяких обожаний.

После травмы Серж больше не мог выступать, но всегда приходил поддержать друзей-акробатов. Да что там, он едва мог усидеть на месте при виде махового сальто. Это было время, когда еще никто не проснулся,