Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Едва-едва начинается весна.

Под моими окнами сад, — целая роща апельсиновых деревьев.

Сегодня ночью прошёл обильный тёплый летний ливень.

Утром я открыл окно и отшатнулся.

Волна аромата, влетевшая в окно, сшибла меня с ног, как на морских купаньях весело сшибает с ног большая набежавшая волна.

И меня охватило восторгом. Я почувствовал, как моё сердце расцвело и наполнилось жизнью, весельем, любовью. Ко всему!

Если б земной шар был полметра в диаметре, я прижал бы его к моей груди. Горячо и страстно, как безумно любимую женщину.

Если б человечество могло воплотиться в одном лице, я упал бы перед ним на колени и целовал его руки.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Что случилось?

За ночь расцвела апельсиновая роща.

Только и всего!

И аромат, аромат весны, лучший из ароматов в мире, наполнил мою комнату, душу и сердце.

Я иду гулять.

Вверху прозрачное голубое небо. Внизу лазурное прозрачное море.

Горы скидывают ночную туманную пелену, резче и резче вырезываются на безоблачном небе.

Цветы на горах только ещё начинают цвести и кажется, что по морщинам гор легли лёгкие белые, розовые, голубые тени.

А солнце всё затопляет золотом своих лучей.

Как прекрасен Божий мир!

Боже! Благослови богатых и бедных!

Но растопленное золото солнечных лучей становится всё жгучей и жгучей. Да и время.

Я иду завтракать в Café de Paris.

Кругом только и слышно, что русская речь.

Прежде бывало столько только англичан.

Русских за последние два года ужасно много шатается по Ривьере.

— Они нагрянули, когда исчезли англичане, поражённые национальным горем, — этой войной! — с глубокой печалью по англичанам сообщил мне француз, хозяин гостиницы.

Может быть, потому, что англичане смущали их своей чопорностью и требованием во что бы то ни стало приличий.

Без англичан легче!

Мы не любим англичан.

Может быть, тут играло роль самолюбие русских?

Мы привыкли во всём остальном идти в хвосте у остальных, но мы привыкли быть «первыми гостями».

Это наше национальное самолюбие.

А когда есть англичане, — «первые гости» они. Потому что они богаче.

Может быть, поэтому и нахлынули на Ривьеру русские, когда отхлынули англичане?

Не знаю.

Но нет ничего забавнее, как завтракать, когда кругом сидят русские.

— Закуски? — спрашивает метрдотель у богатого москвича.

— Нет! Нет! Нет! Никаких закусок! — с испугом восклицает москвич.

— Устриц?

— П-пожалуй!

— Затем?

— Д-дайте мне… д-дайте мне… Дайте мне хороший бифштекс!

Это дешевле.

— Фруктов? Свежая земляника!

— О, нет, нет!

— Сыру?

— Non plus![146]

Он с ужасом восклицает это, словно ему предлагают подать живую очковую змею.

Забавный народ русские за границей!

Они почему-то решают, что «здесь франк — рубль», и готовы отказать себе во всём, чтоб сэкономить 2 франка. 75 копеек!

Завтрак кончен, и компатриот с ужасом видит, что счёт всё-таки вырос до 14 франков!

По лицу видно, что он делает в уме умножение.

И успокаивается:

— 5 руб. 25 коп.

За эти деньги в Москве «не повернёшься» в ресторане.

Я иду в казино.

Странное чувство.

Словно после ходьбы по зелёной шелковистой мураве вы вдруг вступили в грязь по щиколотку.

Словно днём идёшь к Омону.

Нет ничего ужаснее такого лупанара днём, при ярком свете правдивых лучей солнца.

Ездили вы когда-нибудь днём в загородный ресторан?

Всё, что вечером горит, блестит, сверкает в лучах искусственного света, при свете дня кажется тусклым, мерзким, покрытым грязью.

Противно дотронуться.

С отвращением глядишь кругом и мерзок самому себе.

Вокруг столов с утра до ночи толпа.

И хоть бы действительно страшно возбуждённые «лица», как описывают фантазёры-туристы.

Ничего подобного!

Просто вспотевшие физиономии.

На лицах скука и тоска:

— Поставил на 14, — вышло 13. Поставил на 13 — вышло 14. Ставил на чёрное, — выходило красное. Поставил на красное, — стало выходить чёрное. Чёрт знает, как глупо, утомительно и скучно!

Особенно противны мне старухи, безвыходно проводящие здесь день за днём, год за годом, — пока к ним медленно приближается смерть.

Кашляющие, харкающие в платки.

Дрожащими руками рассовывающие пятифранковики на номера, на дюжины, на чёт, нечет, на красное, на чёрное.

За плечами каждой стоит уже смерть.

На кой шут им это?

Какая мерзкая старость!

И мне кажется, как Раскольникову, что задушить одну из этих старых гадин — раздавить насекомое, — не более. Не может быть даже угрызений совести.

Мне ужасно хочется хватить кулаком по голове одну из этих мерзких старух.

Просто из удовольствия посмотреть, как она будет корчиться на полу, кончаться и расползаться, как расползается студень, когда его внесли в тёплую комнату.

Должно быть, это ужасно мерзко!

— Где же, однако, моя любовь ко всему миру, которая охватила меня сегодня утром?

Почему сейчас ничего, кроме злобы и ненависти, нет в моём сердце?

Господи! Господи! Неужели можно любить людей, только не видя их? И одного соприкосновения с людьми достаточно, чтоб всё это заменилось ненавистью и злобой?

Поеду в. таком случае любоваться природой.

Я еду на лошадях в Ниццу и обратно, любуясь вновь небом, морем и сказочной прелести горами.

И снова любовь ко всему, что живёт и дышит, просыпается в моём сердце.

Последнюю часть пути до Монте-Карло я делаю уже при луне, когда, облитые таинственным голубым светом, громады гор встают как сказка, а с вилл, как привет, несётся аромат расцветающих ночью цветов.

Я возвращаюсь поздно, к обеду — и иду обедать в hôtel de Paris, на веранду, чтобы посмотреть «самое блестящее, что есть в природе».

Рядом со мной la belle.[147] О…, постаревшая, подурневшая, реставрированная насколько возможно.

«La belle» — звучит только, как старая фирма.

И скоро будут говорить:

— Бывшая «la belle».

С ней русский.

Молодой человек, лет 35, с лысиной во всю голову. Si jeune et si bien décoré.[148]

Лакеи перед ними сгибаются в три погибели. Им подают только всё самое дорогое, что есть.

Ему невыносимо скучно с ней. Ей нестерпимо скучно с ним.

За весь обед они перебросились только двумя фразами.

Она его за что-то ругнула.

Он что-то пробурчал невнятное.

Монте-карловские сплетни рассказывают, что «la belle» его разоряет, что он кругом в долгу, что телеграммы в Россию срочные летят каждый день и начали уж оставаться без ответа.

Слышали, как он однажды говорил приятелю:

— Ты понимаешь, я её ненавижу! Она мне мерзка.

Но…

Но как же он, русский, спасует перед какой-то там французской кокоткой?

Как он покажет, что она ему «не под силу», не по средствам?

Что б сказали про русского?

Как много у нас национального