Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

Надежда проворно бегала с подносами из кухни к столу, где пировали гости, и все думала о Федоре.

Гости шумели. Петр Ионович угощал наславу: напитков было много. Его сын, прежде всех напившийся пьяным, порывался произнести речь. Он вставал с рюмкой в руке, раскланивался и беспомощно улыбался. Говорить он не мог. Подпоручик Викентий Коробинский тянул его за рукав кителя. Леонид садился, снова вскакивал.

— Постойте, постойте, — кричал молодой купец, — дайте слово ученым! Мы знаем только на счетах костяшками брякать, а они все семинарии, университеты прошли. Петр Ионович! Не перебивайте! Ваше высокоблагородие, разрешите господину адвокату сказать, — просил он через стол коменданта острова Синявского. — Он все тонкости науки превзошел.

— Счастье, господа, удел избранных, — говорил псковский адвокат, держа в руке рюмку с коньяком. — Только человек высшего развития имеет право на счастье.

И он с достоинством сел на место. Штабс-капитан чокнулся с адвокатом, выпил и задумчиво посмотрел на окружающих.

Штабс-капитан не хотел идти на купеческую пирушку, но на острове некуда было деться от скуки, и он принял приглашение Шигина. Внешне спокойный, деловой человек, он тревожно прислушивался к разговору за столом. В последнее время его грызло сомнение в успешности похода на Петроград. И здесь, и в Пскове, где были главные силы, он видел разброд в мнениях и поступках людей: купцы твердили о царе-батюшке, адвокат говорил о господстве особой породы людей над народом…

Сам хозяин пира, Петр Ионович Шигин, встал с бокалом в руке, хрипло загудел:

— Во имя животворящего креста господня и святой троицы доблестная наша армия под водительством храбрейших сынов России, — он раскланялся со штабс-капитаном Синявским и другими офицерами. Вытерев платком пот на лбу добавил: — при поддержке православной церкви, дворянства, купечества, предпринимателей и родного нашего крестьянства изгонит смуту и возведет на престол законного наследника земли русской. Доблестной нашей армии многая лета! — провозгласил он.

— Многая лета! Многая лета! Мно-о-о-гая ле-е-та! — встав с места, хором пропели присутствующие.

«Им многие лета, — с ненавистью подумала Надежда, — нашим — смерть. Убили Гришу, дядю Ивана, Авлахова, Осипа Булина». — Собирая грязные тарелки, она с трудом удержалась, чтобы не разбить груду тарелок о лысую голову плюгавенького адвоката — псковскую знаменитость.

XX

Леонид Шигин и Коробинский решили пройтись по улице, проветриться. В коридоре они натолкнулись на Надежду, спешившую из кухни со свежей посудой. Коробинский загородил ей дорогу.

— Ух, какая… мягкая, — он погладил девушку по плечу.

— Пусти! — Надежда отстранилась, нахмурив брови.

— Ну, ну… недотрога.

Спускаясь по лестнице, он восхищенно твердил:

— Хороша девка, хороша!

Набережная была пустынна. Изредка проходили по улице рыбачки, шедшие со свидания с мужьями-солдатами, которых расквартировали в школе и в бывшей чайной Ершова. Маленькие ребятишки держались за подолы матерей, некоторые рыбачки несли на руках завернутых в одеяла грудных младенцев.

— Тоска смотреть, — сказал Коробинский, указывая на женщин. — Точно у них покойники в домах.

— Скорей бы отсюда отправили, — отозвался Шигин. — Какая уж война дома на печи!

— Чорт их знает, что думают в штабе? Люди есть… Заняли бы какую-нибудь местность, еще мобилизовали. Так бы и докатились до Петрограда. Да, впрочем, что нам об этом говорить? — спохватился Коробинский. — Чорт знает, как горит внутри! Я много выпил, так нельзя.

Они проходили мимо дома Утенова. Игнатий Федорович, завидев их, застучал в раму и, когда офицеры остановились, обратив внимание на стук, живо выбежал на крыльцо.

— Ваше благородие, зайдите! Леонид Петрович, не откажите, сделайте милость. Прошу, не побрезгуйте рыбаком… Пожалуйста, стаканчик чаю с нами. — Лицо его пылало, за сажень пахло самогонкой. На лбу капельки пота, волосы пропитаны коровьим маслом.

Коробинскому понравилось его заискивание.

— Идем, — сказал он.

Утенов последовал за ними. На крыльце Коробинский поскользнулся, шашка ударилась о перила. Утенов вовремя уберег офицера от падения.

В большой избе было накурено. У Игнатия Федоровича сидели гости. В зеленой рубахе с расстегнутым воротом возвышался над столом грудастый с загорелым темным лицом Василий Батажников. Рядом с ним, — Константин Чехминев, узколобый с отвислыми ушами. Купеческий сын Валя Валукин с испитым зеленым лицом с оспенными пятнами. Андрей Жгутов, солдаты, рыбаки, приятели Утенова. Солдаты при входе офицеров вскочили с мест и неподвижно замерли на месте.

— Отпущены, ваше благородие, — указал на солдат Утенов. — Так что законно, только на день. Вот зашли ко мне. Балакаем о том, о сем… Все больше, как бы красных изничтожить. Не любы они нам.

— Вольно, — произнес Коробинский солдатам. — Мы не хотим мешать вашему веселью.

Солдаты сели на свои места. С приходом офицеров в избе наступило неловкое молчание. Утенов шептался с женой за перегородкой. Слышны были отдельные слова.

— Белый пирог с лещом… Да, чистенькой… Живее! — он вышел из-за переборки суетливый, неотвязный.

Офицеры разделись у двери; Утенов, ловко подхватив шинели, повесил их на крюк у посудного шкафа, отдельно от солдатских.

— Ваше благородие, присаживайтесь вот сюда!

Жена Утенова несла на круглой тарелке с синим ободком белый пирог с подрумяненной корочкой. Игнатий Федорович принял его и сам начал разрезать.

— Не обессудьте, по-деревенски, — он срезал верхнюю корку и вскрыл пирог. Офицеров обдало теплым запахом хорошо пропеченного леща.

Хозяйка несла рюмки, вытирая их на ходу чистым полотенцем, вышитым на концах крестиками. Затем она, быстро сбегав в сени, принесла бутылку вина с потными стенками. Утенов налил вино в рюмки и поставил офицерам. Рыбакам и солдатам он наполнил стаканы и чашки самогонкой из четвертной, стоявшей посредине стола. Коробинский, взяв рюмку, произнес:

— Зашли, так уж выпьем. За ваше здоровье! — он потянулся чокнуться с Утеновым, затем и со всеми присутствующими.

Шигин старался во всем подражать Коробинскому. Он тоже принял покровительственную осанку и полез чокаться. Капли вина упали на леща.

— Леонид Петрович, ваше благородие, — умильно, со слезами в голосе говорил Утенов. — Вот и вы достигли, можно сказать, почета и уважения. Кушайте на здоровье!

Коробинский выпил и, закусив, оглядывая рыбаков и солдат, следил, как неприятно грязные, с черными полосками у ногтей, растопыренные пальцы тянулись к пирогу и вареной рыбе.

— О чем же вы тут беседовали до нас? — спросил он.

— Господи, да обо всем, — восхищенно смотря на него, ответил Утенов. — Вспоминали старую жизнь. Жили, как у Христа за пазухой. Трудились. А ведь у этих самых