Нахид - Шахрияр Замани

Сейед, засмеявшись, спрашивает:

– Госпожа чай не любит? Остренького не любит?

Я не могу не рассмеяться. Шамси закутывается в чадру и отвечает:

– Прямо в краску меня вгоняет: вон как смотрит на меня. Бровей сросшихся не видел, что ли? Нечего нам здесь женихаться!

– А посмотри, Шамси, – подначивает Асгар, – какие у него зубы белые! Это тебе не искусственные!

Шамси совсем прячется под чадру и говорит:

– Асгар, во имя праха хадж Исмаила, угомонись. Братец Носрат если узнает – крови не избежать!

Однако, видя, что большинство не на её стороне, Шамси переходит к обороне. А Сейед не сдаётся:

– Я тоже одинок, – говорит он, посмеиваясь. – Дом большой у меня – аж ветер гуляет. Аллах свидетель!

– Чего он так смеётся? – спрашивает Шамси. – Мне прямо нехорошо стало.

– Принимая гостей, нужно смеяться, – отвечает Сейед.

– Не хочет понять, прямо как глухой! – говорит Шамси и хлопает себя по бедру. – Возьму вон палку да отхожу его по рёбрам.

Тогда Сейед поворачивается ко мне:

– Унизили меня, дорогая невеста. А в это время года особого угощения нет у нас. Разве что виноград вот, одобрили вы. А так… бахчу держу, ореховые деревья имею.

– Дом господина Сейеда там, в глубине сада, – поясняет Асгар. – Сыновья в город уехали, он один живёт. Барашков держит.

Асгар говорит это, видимо, для того, чтобы я не смущалась от произнесённого слова «невеста».

– Один только мужчина нашёлся, – говорит Сейед, – кто смог отправить на виселицу убийцу моей дочери.

Старик берёт в кулак горсть земли и продолжает:

– Вот на этой земле обесчестили Махджабин, а потом голову ей разбили камнем.

– Асгар, что это за речи? – восклицаю я. – Что он говорит?

– Несколько лет назад сын одного из землевладельцев напал на его двенадцатилетнюю девочку и убил её, – говорит Асгар. – Супруга его от горя вскоре умерла.

Как всё просто, оказывается! Простота этой осенней хижины, запах дымка из мангала и вкус винограда – всё делается горьким. Шамси подвинула к себе кальян и занялась им. А я смотрю на Сейеда: его большие руки – того же цвета, что и земля, и, кажется, из той же субстанции. На Асгара он смотрит влюблённым взглядом. Асгар сидит, закинув ногу на ногу, его пышные волосы упали на левый глаз.

– Есть у вас фотография дочери? – спрашиваю я Сейеда, но он говорит так, будто не расслышал меня:

– В той же земле и похоронили её. Горе горькое. До тех пор, пока её убийцу не повесили, каждую ночь она ко мне приходила во сне. Говорила, что в плохом она месте. Но сейчас она в хорошем месте. Одета в белое, смеётся, весёлая, в большом саду – такой я её вижу.

– В газетах печатали её фото и историю, – говорит Асгар. – После этого дела большой шум поднялся. Да и я стал знаменит и на несколько ступенек вверх взлетел.

Спазм сжимает моё горло.

– А как мой отец? – спрашиваю я. – Он этого не достоин?

Асгар уставился на высохшую потрескавшуюся землю. Потом говорит:

– Ты ходила к мечети аль-Гадир? Искала улики и свидетелей?

– А я не должна была ходить?!

– Основной свидетель был убит.

– Господин Мофид убит?!

– После того, как телевидение показало след кровавой руки, Мофид исчез. Через несколько дней его труп нашли в пустыне за городом.

– Ты лжёшь!

– Проблема наша в другом. Книжный магазин Мофида власти считают опасным для себя местом. Ты пошла туда и всполошила САВАК[19].

– О чём ты говоришь, Асгар?!

– Полковник Машаех – опытный офицер. Я знаю, что со вчерашнего дня он начал работать в архиве Главного полицейского управления, поднимает там дела.

– Но меня не интересуют процессуальные действия полковника Машаеха!

– Я думаю, что полковник отрабатывает версию о том, будто тебя на Западе выбрали, чтобы ты очернила шаха за границей, – учитывая тот горький опыт, который связан у тебя с этим магазином. Мировое общественное мнение – особенно в Америке и Европе – это то, к чему режим очень чувствителен.

С горьким смехом я отвечаю:

– Я не собиралась поставить твою карьеру под удар.

– Неизвестное всегда полезно озвучить, – говорит Асгар, а я чувствую, как горло моё сжимает та чёрная рука, которая появляется в такие минуты.

– Послушай, что я скажу, – говорит Асгар. – Несколько лет назад в магазине Мофида произошло убийство моего дяди. Недавно во время демонстрации перед тем же магазином была ранена беременная женщина, которая – как некий документ – оставила след кровавой руки на стекле. Эти кадры показали по всему миру, и они вызвали сенсацию.

– А что потом было с этой несчастной женщиной? Она выжила?

– В этом и суть дела. Эта женщина, раненная в область грудной клетки, была доставлена в больницу, но вскоре исчезла, и никто о ней больше не слышал.

– Такое бывает?!

Асгар раздувает огонь внизу кальяна и продолжает:

– Её семья всполошила весь город. Но в больницах и в полиции отвечали, что она не числится. Один Аллах знает, какая беда её постигла. И ты её дело оставь. Мы должны, наоборот, не связывать эти два события в один узел, потому что, если они будут связаны вместе, то мы проиграем.

– Почему?!

– Режим боится, что Запад, который чувствителен к женскому вопросу – тем более, здесь беременная, – пришлёт корреспондентов, и они начнут глубоко копать, и шах будет опозорен. По этой причине нужно поставить крест на всем, что связано с кровавой рукой этой женщины.

Сведения Асгара о деле отца и о лавке Мофида свалились на меня, как снежная лавина. Я в растерянности. Я и предположить не могла, что дело отца настолько запутанно. Если с ним не может справиться опытный следователь, то где уж мне, не знающей даже, с кем бороться.

– Что теперь предпринять? – спрашиваю я.

Асгар бумажной салфеткой обтирает мундштук кальяна и возвращает его Шамси. И говорит:

– Я за эти дни подготовил почву и вижу, что мы можем подать апелляцию, наняв адвоката с солидной репутацией. Добьёмся пересмотра дела.

Что я слышу?! Я думала, что Асгар палец о палец не ударил, а он, оказывается, действовал!

– То есть право обиженного будет восстановлено? – говорю я. – А убийца получит за своё подлое деяние?

– Если ты имеешь в виду смертную казнь или пожизненный срок, то нет.

– Почему?!

– В рамках кассационного процесса мы можем лишь требовать пересмотра дела, настаивая на несправедливости приговора. Но мы не сможем добиться нового расследования. Даже для кассации потребовалось много беготни. Дело считалось полностью закрытым.

– Если мы захотим нового расследования, что будет нужно?

– Нужно будет