Нахид - Шахрияр Замани

– У этого, насколько я понимаю, вероятность нулевая; а максимальным результатом кассации будет несколько лет тюрьмы. Но это не то, для чего я приехала в Иран.

Кивком головы Асгар подтверждает мои слова и говорит:

– Конечно, если шахский режим падёт, тогда, возможно, его казнят; но это будет не из-за убийства дяди. Или если сам этот режим захочет для чего-то найти козлов отпущения, то этот персонаж вполне подойдёт. Но на этом точка. Других вариантов нет.

Ведает Асгар или не ведает, но он меня совсем обескуражил, и вспышка надежды быстро сменилась разочарованием. Сглотнув слюну, я спрашиваю:

– А если сам он признается в убийстве, тогда что?

– Ему взять на себя убийство – это невозможно.

Табак в кальяне превратился в пепел. Шамси гасит последние угольки, и вокруг распространяется запах золы. Этот запах гораздо хуже, чем от затушенной сигареты: в нём словно бы спрессовалось залежалое и давно ушедшее. Асгар говорит:

– Пора ехать. Годрату далеко добираться до дома, а у него жена и ребёнок.

Он открывает багажник «Кадиллака», и Сейед опускает туда объёмистый мешок. Асгар лезет в карман, но кофейного цвета глаза Сейеда наполняются слезами. Трясущейся рукой старик останавливает руку Асгара и говорит:

– Я в долгу перед тобой, лучше плюнь мне в лицо, но этого не делай. Горсть грецких и миндальных орехов ничего не стоит.

Торги бежит за машиной, и я высовываюсь из окошка и машу собаке рукой. Мы выезжаем на шоссе. Солнце садится. Я поворачиваюсь в сторону кладбища и говорю:

– Папа, спи спокойно. Я делаю всё, что возможно. И так быстро не потеряю надежду.

Доктор Шабих спросил: «Ты разговаривала с отцом?»

Я ответила: «Доктор, я что, больная?»

Он сказал: «Это очень, очень нехорошее слово. Ты здорова».

Я спросила: «Тогда зачем каждый понедельник я должна встречаться с вами? Почему вы не подпишете заключение о моём психическом здоровье?»

Доктор Шабих ответил: «Ты сама пришла и попросила о собеседованиях. Так же попроси и отца».

«Я не ослышалась?» – спросила я.

Он ответил: «Шабих попросил. Описывай для Шабиха каждый твой день».

Глава пятая

Такси сворачивает на тихую улицу и останавливается у дома номер семь. Внешний вид здания – стильный; оно не похоже на ресторан. Когда все пути передо мной закрылись, я позвонила Пэжману. Он сам дал мне свой телефон и сказал, что я могу рассчитывать на него, если столкнусь с трудностями. «Не стесняйтесь, – говорил он, – обязательно позвоните».

Он обрадовался моему звонку. Задал лишь пару вопросов о семье и о том, где я живу, и пригласил на обед. И вот я осторожным движением открываю железную дверь и прохожу под арочным сводом. Есть и вторая дверь, из матового стекла. Её отворяет мне тучный молодой человек: по дородности он не уступит американским неграм. В первые дни в Америке, увидев чернокожего, я пряталась за маминой спиной. Потребовалось время, чтобы я поняла: эти свирепые на вид люди с красными глазами – безопасны, они только смеются громко.

Запах трубочного табака, одеколона, приглушённый красноватый и оранжевый свет успокаивают. Кокетливо покачиваясь, в мою сторону направляется толстая женщина, под чьим весом прогибаются высокие каблуки. Неужели это Шахла?! Именно так. Она завила свои волосы воронова крыла и вдела в уши большие кольцеобразные серьги. Тепло её помады обжигает мою щёку.

– Шахла! Это ты?! Что ты здесь делаешь?

Она сжимает меня в объятиях и говорит:

– Ты в неплохой форме, только слегка худенькая.

– Шахла, пощади!

– Помолчи, я тебя рассматриваю. Цвет волос твоих соответствует замшевому пиджаку. Я обожаю кофейный цвет.

Следом за Шахлой появляется Пэжман, но, с какой бы стороны он ни тянулся, везде путь ему преграждает гора мяса.

– Здравствуйте, попутчик, – говорю я, и он, склонив голову набок, отвечает:

– Здравствуйте, дорогая моя. Добро пожаловать на родину. Вы оказали нам честь.

Официант отодвинул стеклянное кресло и ждёт, пока я сяду. Треугольный столик покоится на ножках из чёрного камня. В поверхности стола искусно сделаны специальные углубления для ложки, ножа, вилки, бокала… Пэжман начал отпускать усы и бородку. Он говорит:

– Наконец-то за этим столом сидит знаток искусства, который не даст пропасть втуне усилиям мастера, изготовившего этот стол.

Зал безлюден, уютен, чист. Пэжман поднимает бокал и говорит:

– Начнём с апельсинового сока – таков наш обычай.

Дизайн стены ресторана напоминает ступеньки лестницы; к ней прикреплены фотографии ахеменидских[20] солдат с цветками лилии в руках. На стол падает тень, и я замечаю за стеклом кабину лифта, плавно поднимающуюся вверх. Ресторан имеет кругообразную форму, и по стенам его видны несколько жилых этажей. Пэжман объясняет:

– Это место семейного отдыха. И есть, где остановиться.

Подсветка зелёная, синяя, оранжевая; в центре стола вращается блюдо, кушанья на котором заставляют бурчать мой пустой желудок.

– Если бы я вам не позвонила, – говорю я, – вы не сочли бы нужным сами это сделать.

– Клянусь Богом, я о тебе постоянно помнила, – говорит Шахла. – Доктор закрутился в делах.

– Слово сказано, зачем мне спорить? – говорит Пэжман. – Видите ли, Нахид, мы так были заняты, что действительно обо всём на свете забыли. Но вы правы, и я извиняюсь.

Официант подаёт Пэжману листок на фарфоровой тарелочке, тот читает и говорит:

– Морад, принеси телефон на стол. Здесь чужих нет.

Морад приносит аппарат красного цвета и вставляет вилку в розетку под столом. Это для меня удобный случай пооткровенничать с Шахлой, у которой я спрашиваю:

– Ты так и не сказала: что ты здесь делаешь? Я думала, у тебя отдельная жизнь…

– Как видишь, в данный момент я здесь, – говорит она, играя глазами. – И вполне благоденствую.

– Прах на мою голову, разве ты не замужем?

– Я была замужем, – говорит она кокетливо, – но теперь в разводе.

– Ты шутишь?

– И не думаю. Это был человек недостойный.

– И ты бросила мужа, а также все сбережения и имущество?

– Глупышка, я развелась с человеком, но не с собственностью. Я имею долевые права.

Я заставляю себя не осуждать Шахлу, но это у меня плохо получается. Почему мы, женщины – по крайней мере, некоторые женщины, – так относимся к жизни и к мужчинам? Ведь мы сами сажаем их на себя верхом – а потом они отказываются слезть. Взять Кейхана. Я предложила пойти в университет, но разве он не должен был потом прийти и пожалеть девушку, чужую в этом городе, которая попала в трудный переплёт? Как говорит мама, «все они из одной мешковины».

Шахла сжимает мою руку.

– Поверишь ли, Нахид: док творит