Шмуц - Фелиция Берлинер

Значит, не так уж это и плохо каждый день обжигать глаза этими телами. Не настолько плохо, чтобы а-Шем решил вмешаться.

Или же это очень плохо, но а-Шему все равно. Может, для а-Шема ее горе и проблемы не более чем жужжание мухи вдалеке.

Но в глубине души Рейзл знает, что а-Шему не все равно. Он просто ждет отклика Рейзл. Ей самой не хватает силы воли, тяги к добру. Рейзл откладывает ноутбук, отчаянно впивается руками в края столика и начинает молиться. «А-Шем, отведи мои глаза от этого, убери это из моих мыслей. Направь мое сердце к Тебе».

В этот день она ничего не смотрит. Убирает ноутбук в сумку и идет на занятия. Обещает профессору О’Доновану сдать работу завтра. Потом она возвращается в библиотеку, садится у входа, там, где больше всего народу. Рейзл намеренно позволяет глазам других студентов скользить по ней, изучать ее и принимает их осуждение – это жертвоприношение, чтобы не заходить в тайный интернет. Она достает из сумки архаичные приспособления: ручки и стопку тетрадных листов. Когда надо что-то печатать в ноутбуке, она отключает вай-фай. Дома за ужином она чувствует себя настоящим победителем. А-Шем с ней! Ее сердце облекает ее тело, защищая Рейзл снаружи, а а-Шем наполняет ее изнутри.

– Приляг, – говорит она мами после ужина. Мами пытается возразить, но Рейзл выводит ее из кухни, после чего перемывает всю посуду в мясной и молочной раковинах[46], чистит духовку, протирает холодильник. Все это – насвистывая: «В’таир либейну л’овдеху бэ-эмес». Очисть наши сердца, чтобы мы могли служить Тебе во правде.

Когда на кухне не остается ни пятнышка, Рейзл принимается за уроки – не за своим столом или на кровати, а прямо в кухне. Ноутбук она оставляет в сумке и пишет от руки. Для математических задач она берет калькулятор и бумагу в клетку. После полуночи, когда все уроки сделаны, Рейзл достает из шкафа Пятикнижие. В историях о великих раввинах, терзаемых склонностями ко злу, они боролись со своими помыслами не с помощью математики – они боролись словом а-Шема. Для того Моше Рабейну, наш великий учитель Моисей, и принес Тору с горы Синай – не только чтобы изучать ее днем, в иешиве, в паре с кем-то, или чтобы соревноваться, кто выучил больше названий всех частей Торы. Первая буква каждой недельной главы – цифра, огромное число, которое Рейзл выучила в начальной школе. Девочкой она была погружена в дневную Тору. Но Тора нужна и ночью. Книга-амулет, отгоняющая соблазны. Она открывает главу, где говорится о горящем кусте, странном диком растении, которое было объято пламенем, но не сгорало. Голос, зовущий Моше, зовет и Рейзл.

«Рейзл, Рейзл!»

«Я здесь».

Она перечитывает абзац и представляет, будто О’Донован читает его с ней, наводя ее на размышления своими профессорскими вопросами. «Итак, зачем Моисей снимает обувь, прежде чем подойти к кусту? – спрашивает О’Донован у нее в голове. – Что это говорит нам о культуре того времени? О чем нам говорит опыт Моисея, выросшего с дефектом речи, и что это говорит нам о необходимости поддержки людей с инвалидностью?»

Эти вопросы ей не помогают. Рейзл читает, чтобы получить более глубокие знания, ищет в Священном Писании нечто, способное исцелить ее больную душу. Вопросы, раскрывающие не контекст, а мотивацию, рвение человека – то, что должно помочь ей понять, как самой двигаться дальше. Где тот момент, в который Моше Рабейну прекращает бежать от своего народа и от а-Шема? Когда он решает, что больше не может быть пастырем в бегах, и становится Моше Рабейну?

Рейзл еще раз перечитывает главу, затем углубляется в Исход[47], пока совсем не выдыхается. Она скрещивает руки на столе и кладет на них голову.

– Шма Исраэль, – шепчет она, чувствуя, как на нее волной накатывает сон. Иногда она резко просыпается, чувствуя боль в шее и не чувствуя рук, к которым перестала поступать кровь, но это не важно, она не ощущает слабости. В пять утра Рейзл слышит, что мами идет в туалет. Ночь кончилась. Куст объят пламенем, но не сгорает.

Кокош

Рейзл много раз повторяла мами после того ужасного башоу: больше их не будет. Вообще. Ни одного.

Но на следующий день после ее победы над порно Рейзл соглашается. Только она умоляет мами отпустить их на шидух-свидание – в публичном месте, где будет много народу, где они с потенциальным женихом точно не останутся наедине. Можно даже с сопровождающим! Только не башоу. Только не встреча дома.

Так что теперь мами пытается убедить тати отпустить Рейзл на свидание.

– Пурим кончился, – говорит мами, убираясь на кухне после ужина. – Через месяц уже Песах, Рейзл будет девятнадцать. Пора уже ей сходить на шидух-свидание!

Но тати против.

– Так не делается! – кричит он. – Жениха выбирают родители, башоу проводят дома. Так ей же будет лучше!

Рейзл слушает их спор из своей комнаты. Гитти наверняка тоже все слышит, но она избегает смотреть на Рейзл, закрывая лицо Танахом. Рейзл не может сосредоточиться на домашнем задании. Она откладывает бухгалтерские дела и прокрадывается в коридор, чтобы послушать. Рейзл даже дышать боится, она не представляет, как мами победить в этих дебатах.

Но мами так легко не сдается.

– Да что ты говоришь? «Башоу проводят дома», «ей же будет лучше». Раскрой глаза! Она и так боится, а тут еще ты приходишь и пугаешь хосна!

Пока мами вытирает тарелки, тати сидит за столом, помешивая свой чай. Мами подает ему кусочек кокоша – с чаем, чтобы не всухомятку. Пытается задобрить.

– Не надо сдерживать молодежь, – мягко, но уверенно говорит она.

Заинтересованный десертом тати пододвигает тарелку ближе. Он втыкает вилку в плотный рулет, воронку из теста и шоколада, откусывает и противоположным концом вилки собирает шоколад, капнувший на тарелку.

– Так не делается, – рассеянно повторяет он.

– Залман, ты бы ослушался раввина? – Мами использует козырь в рукаве. – Раввин учит, что главное – чтобы мейделе вышла замуж!

Тати вздыхает и опускает вилку. Он приподнимает кипу и снова опускает на место – микро-жест, означающий смирение.

– Не могу сказать ни да, ни нет.

А мами больше и не нужно. Она возвращается на кухню с улыбкой и убирает столовые приборы в фляйшиг ящик.

Шидух-свидание

Мами помогает Рейзл подготовиться.