В грозу - Борис Семёнович Неводов

— Геройский старик. И сейчас таких много. Сын Алексей недавно письмо прислал…

Вышли на улицу. После духоты в театре, охватила прохлада. Было приятно вдыхать чистый свежий воздух. Под ногами с легким хрустом ломался тонкий ледок. Настороженный лежал город. Он был полностью затемнен. Не горели уличные фонари, безмолвно, с задрапированными окнами стояли дома. Автомашина с закрашенными фарами, как огромная ящерица, зашипела мимо на асфальте. Трамвай, прикрыв фонари, заскрежетал по рельсам. Прохожие встречались редко.

— Не нравится мне город вечером, — произнесла Маслова, — сразу чувствуешь — война.

— А жизнь идет, вот мы оперу слушали… Удивительное существо человек, — рассуждала Трегуб, — много ли звуков, а гляди, что человеческий талант создает. Слушаешь музыку и на душе становится просторно, светло.

— В веселый час и смерть не страшна.

Мимо поспешно прошли двое военных. Маслова услыхала обрывок разговора:

— Узнали дорогу мерзавцы.

— Забудут, отучим.

Обогнала женщина. Маслова перехватила ее взгляд — взволнованный, растерянный. Шедшие немного впереди девушки вдруг побежали, и дробный стук каблуков гулко раздавался на пустынной улице. Трегуб стала серьезной.

— Что-то случилось. Постой, постой, слышишь?

Со всех концов города явственно доносились короткие прерывистые заводские гудки.

— Тревога!

— Этого еще нехватало, — Трегуб подхватила Маслову под руку, — может успеем, проскочим.

На углу их задержал постовой милиционер.

— В садике у театра — щели, вернитесь.

— Нам недалеко, — возразила Трегуб.

— Вам говорят.

В этот момент близко, разрывая воздух, ударили зенитки, и над головами, шурша, словно волоча за собой куски шелка, взметнулись ввысь снаряды.

— Дождались, — осуждающе, таким тоном, словно женщины были во всем виноваты, произнес милиционер, — прячьтесь, что же стоите!

Не выпуская руку Масловой, Трегуб кинулась обратно.

— Куда спрятаться! Вот, Анна Степановна, попали мы с тобой.

В нескольких шагах впереди бежала женщина с «авоськой» в руке, за ней спешил старик. Оба исчезли в воротах, туда же метнулись и Трегуб с Масловой. Очутились во дворе, узком и длинном, как коридор. Слева высилась отвесная кирпичная стена соседнего дома, справа деревянные сараи с навесом. Все встали под навес около сараев.

— От осколков убережемся.

— А если в дом угодит, всех накроет.

— От смерти не уйдешь. В нашем городе был случай — спрятались в подвал, а бомба прямо в окно, все на месте остались.

Зенитки били в разных концах города. Резкие звуки стегали воздух.

— Что делается, ужас, — пугливо вздрагивала стоящая рядом с Масловой женщина с «авоськой».

— Это наши стреляют, — успокоила Маслова.

— Хлеб получила, к сестре зашла и задержалась, а дома детишки, поди, ждать устали, — сообщила женщина.

— В такое время по гостям не ходят.

— Я не в гости, сестра родила.

— Выдумала тоже, — фыркнул старик.

Высоко в ясном небе народился металлический гул. Он постепенно наростал, становился гуще, плотнее.

— Летят, — прошептала Маслова и инстинктивно прижалась к Трегуб. Уже не первую бомбежку переживала Анна Степановна. В своем родном городе она видела много вражеских налетов. И каждый раз испытывала странное чувство, которое не могла бы выразить одним словом. То не был страх. «Убьют, ну что делать, — рассуждала она, — умирать надо когда-нибудь». Угнетало сознание собственного бессилия.

Однажды на ее город фашисты налетели днем. Стояла солнечная теплая погода, на улицах было обычное оживление, в садике, напротив фабрики, в песке играли детишки; звонкие их голоса доносились через открытые окна. И вдруг завыла сирена, короткими прерывистыми гудками закричал гудок. Маслова выглянула в окно, увидела: детишки, напуганные не столько гудками, сколько тревожным зовом воспитательниц, бежали беспорядочной толпой по аллее, толкая и сшибая друг друга. А на песке, где только что все играли, сидел оставленный впопыхах трехлетний мальчик. Он испуганно озирался по сторонам и на его пухлом нежном личике были изображены недоумение и растерянность. Вот таким маленьким, брошенным ребенком чувствовала себя каждый раз старая ткачиха. Что она, мать большого семейства, умудренная житейским опытом женщина, могла сделать в эту минуту, стоя около деревянного сарая? Над головой кружились вражеские самолеты, каждую секунду можно было ожидать падения бомбы. «Сейчас грохнет — и всему конец» — думала Маслова.

В небе вспыхнули яркие ракеты, похожие на огромные лампионы. Все вокруг озарилось голубым сиянием и приобрело фантастические очертания. Четко, как вырезанная, проступила кирпичная стена дома, был виден каждый кирпич, неровный слой известки. Маслова подумала: «Не видала никогда такой стены». Груда камней, сложенных у сарая, и мусорный ящик с оторванной наполовину доской походили на театральные декорации, а консервная банка, валяющаяся около мусорного ящика, так ярко блестела, что Маслова в первую минуту обозналась: «кто-то зеркало обронил». И все это — внезапно изменившиеся предметы, и нежное голубоватое сияние ракет, и металлическое урчание, и лопающиеся звуки выстрелов — все было так неестественно, непривычно, что Масловой казалось выдуманными. Бывает так: видишь тяжелый сон, мучаешься, страх испытываешь, но усилием воли разбудишь себя, и виденье исчезает. Может, и сейчас надо только захотеть — и все это сразу исчезнет. Маслова, не отрываясь, смотрела на ракеты.

— Придумали, подлецы, весь город на ладонке… Сейчас бомбить начнут.

Женщина с «авоськой» бессвязно и торопливо зашептала обрывки молитв: «Владычица, господи, спаси и помилуй».

Маслова взглянула на нее, увидела серое утомленное лицо с морщинками около губ, выбившуюся из-под платка прядь волос, застывшие в страхе глаза, и ей стало жалко женщину.

— Я не такие налеты видела и ничего — жива.

— Детишки дома, — в безумии говорила женщина.

— Наперед умнее будешь, — жестко произнес старик.

— А вы, гражданин, вместо того, чтобы утешить… — хотелось Масловой отчитать его, но сдержалась, только добавила, — не все же умные, как вы.

Старик ответил колкостью, Маслова возразила, вспыхнула ссора.

— Будет вам, — остановила их Трегуб, — нашли время ругаться.

Гул постепенно затихал, отодвигался от центра города. Уходила в сторону и стрельба. Как тяжелые вздохи, доносились глухие звуки разрывов. И так же внезапно после гула и грохота наступила тишина.

— Пойду, — решил старик, — кажется отбили, — и зашагал к калитке.

— И я пойду, — встрепенулась женщина, — мне только пять кварталов, побегу.

— Пошли, — заявила Маслова.

Вышли на улицу. Как обведенные тушью, высились здания. Блестящими струями текли вдаль трамвайные рельсы. Четкими линиями прорезывали воздух провода, Над городом плыла тихая весенняя ночь. И было все, как обычно в эту пору: с Волги тянуло легким свежим ветерком, еле различимый доносился запах старых лип из городского парка. Высоко в небе стояла круглая луна, пониже ее, вися в воздухе, горели ракеты, освещая большой старинный город. Было трудно представить: как этот огромный красивый город мог бы превратиться в груду бесформенных развалин. Многое видал он на своем веку: и Стеньки Разина струги, и пугачевские пушки, давшие залп с окрестной горы по