В грозу - Борис Семёнович Неводов

— Ну, нет, голубушка, — ворчала она, — Евдокия себя еще покажет, ее косой не срежешь, лопатой не сковырнешь… Не доглядываешь ты, — набрасывалась она на Шарова, — может Маслова приговор какой знает, коров наших заговаривает, портит, а тебе так и надо.

Шаров сопел.

Удои на ферме заметно поднялись.

* * *

Утром, только сели Масловы завтракать, в окно постучал Шурка-почтальон.

— Письмо вам.

Нежданно-негаданно прислал весточку Алексей. Он коротко сообщал, что после сдачи города ушел в партизаны, был тяжело ранен, пролежал два месяца в доме сельского учителя. Сейчас, после освобождения местности от немцев, находится в госпитале.

Слушая письмо (читала его вслух Ксаша), Маслова почувствовала внезапно сердечную боль. Схватилась рукой за грудь, тихо застонала:

— Алешенька, родной мой!

— Что с вами, мамаша? — Ксаша испугалась, увидев побледневшее лицо свекрови.

— Ничего… Не легко матери терять сыновей. Читай.

«Скоро приеду, расскажу о многом, — заканчивал письмо Алексей, — хочется увидеть тебя, Сашеньку (все такая же непоседа?), Ксашу, ребят. Откровенно, по-человечески сказать, ужасно соскучился без вас».

Маслова сидела сгорбившись, обрадованная и ошеломленная нежданной вестью. Лицо ее было попрежнему бледно, по щекам текли слезы.

— Радоваться надо, мамаша, а вы плачете.

— Трудно, Ксаша, старому сердцу такие испытания переносить. Не чаяла, что жив Алешенька. Помнишь, про него отец говорил: «Башка». — Она улыбнулась, глаза ее засияли внутренним светом. — Может, и Витенька вот так же найдется.

— Мамаша! — тоскливо воскликнула Ксаша.

— Ну, не буду, не буду.

Только позавтракали, пришел Слепов. От порога, не снимая шапки, сказал:

— Собирайся в обоз, Аграфена, хлеб дареный надо в район отвезти.

Аграфена у печи возилась с горшками.

— Куда мне от детей. На весь день отлучишься, а они как?

— Ну, некого, некого, — загорячился бригадир, — того нельзя, этого не трожь, кого же? Пусть хоть она едет, — кивнул он на Ксашу, чистившую у стола картошку.

Аграфена промолчала.

— Хорошо, поеду, — согласилась Ксаша, — только вечером у меня занятия.

Слепов не расслышал.

— Побыстрее, лошадей уже запрягают, — и затворил за собой дверь.

— Все быстрее да быстрее, — ворчала Аграфена, — скоро ходить разучимся, так и будем бегать.

Ксаша поспешно надела шубку и вышла из дома вслед за бригадиром.

Конюшни были расположены посреди села, недалеко от пожарного сарая. Ксаша быстро шла по тихой, заснеженной деревенской улице, прислушиваясь к скрипу снега под ногами, и в такт шагам мысленно твердила:

«Вот и я, вот и я… Скоро в школе начнутся занятия, буду каждое утро ходить, учить ребят арифметике. Может, легче станет, может, растает тоска моя. Как тяжело грустить в такие годы…»

Вздохнула и прибавила шаг.

Первым у конюшни Ксаша увидела Иосифа Казакевича. Он стоял во весь рост в санях, заиндевелый, длиннобородый, похожий на древнего патриарха, и кого-то вполголоса распекал:

— Ой, ну какой же вы нехотеха, — говорил он недовольно. — Встали бы пораньше и не задерживали бы теперь людей.

Возле других саней возился Петр Петрович.

— Я не специалист по конному делу, — оправдывался юрист. — Зачем же меня посылают? Ну, скажите, к чему эти ремни? Не понимаю, абсолютно не понимаю.

— Вы не хотите понять, — Казакевич соскочил с саней, подошел к Перепелице, слегка отстранил его рукой: — если захотеть, ой, чего только нельзя сделать. Давайте запрягу.

— Пожалуйста, честное слово, никогда в жизни…

— Не смешите меня. Вы думаете, я был когда-нибудь конюхом? Во рту у пациентов лошадей не найдешь. Я вставлял челюсти, это, скажу, тонкая работа. А лошадь! Ой, зачем она, когда я имел велосипед и жена имела велосипед?

— Значит, у вас способности, а у меня их нет.

— Я вам расскажу про свои способности. Когда мне было лет десять, я упал с моста в речку и стал тонуть. По-настоящему тонуть. Кричу: «Спасите», А кругом, знаете, ни души. Тогда я сказал себе: «Еся, если хочешь жить, не тони». Начал потихонечку барахтаться и ногами и руками, брюхом, и, представьте, — выплыл!.. Сейчас война. Говорят, нужно быть конюхом, хлеб возить государству. Пожалуйста! Какой может быть разговор! Конюх, так конюх, про коронки пока забудем… Получайте кобылу, — протянул он юристу вожжи, — только не падайте.

Ксаше дали подводу, все уселись, тронулись к амбару. Томительно долго взвешивали зерно, насыпали в мешки, укладывали в сани. У Казакевича замерзли ноги, и он, чтобы согреться, принялся помогать в погрузке. Распоряжался всем Слепов.

— Аккуратнее, граждане, душевно прошу, — убеждал он, — бросишь мешок, лопнет и будешь по снегу до станции сеять.

Пришел Червяков, взял пригоршню зерна, любовно пересыпал с ладони на ладонь.

— Золото, чистейшее золото. Такой хлеб на Кубани родится да у нас на Волге. В мире лучшего не найдешь. Недаром Гитлер пасть раззевал на нашу державу.

— В чужих руках калач слаще, — отозвался Слепов, — что ты сказал?

— Был у меня пациент, — заговорил Казакевич, — директор средней школы, немцы повесили его на дереве в школьном саду. Так он, покойник, говорил: «Счастливые мы с вами, Иосиф Захарович, что живем в такой стране, как наша. Что это за страна! Чего только в ней нет. Хлеба хотите? — Пожалуйста. Уголь? — Нате. Нефть? — Можем и нефти дать. Железо, лес, мясо, рыба? — Сколько надо! Поищите еще такую другую страну. Гитлер, собака, знал, куда идет.

— Плохо он знал, сукин сын, — выругался Червяков. — Все его планы кувырком полетели.

— Я вам скажу, в России этим завоевателям не везет, — Казакевич усмехнулся. — Кинутся на нашу землю — ух, вот-вот проглотят, и давятся.

— Россия, — тихо произнес Червяков.

— Народ, — в тон ему сказал Слепов, — это же страшенная сила. Народ только вздохнет, а всюду ветер поднимается.

— Правда, настоящая правда, — поддержал Казакевич. — У меня был знакомый аптекарь, так он говорил…

— Тоже в живых нет? — спросил Червяков.

Подвижное лицо Казакевича омрачилось:

— Как-нибудь расскажу я вам, товарищ, как немцы людей убивали. Я сам видел! Да что видел! Я должен там быть, — он выразительно показал себе под ноги, — я был под расстрелом.

— Ну! — удивился Червяков, — и как же…

— Сердце горит, не могу об этом спокойно говорить, — Казакевич отвернулся.

— Н-да, — задумчиво протянул Червяков, — дела.

Помолчали.

— А ну, скоро что ли? Выезжать пора.

В районное село приехали в обед. Хлеб ссыпали на складе Заготзерно, получили квитанции, повернули в обратный путь. Ксаша заехала на машинно-тракторную станцию к Сашеньке. Та была дома, чинила белье. Увидела Ксашу, кинулась к ней на шею, обе заплакали.

— Какое несчастье! Ах, какое горе! — причитала сквозь слезы Сашенька. — Я как узнала, думала сама умру. Бедная ты моя.

Усадила Ксашу, говорила плачущим жалобным тоном.

— Витенька был роднее всех братьев. Если бы кто-нибудь другой, кажется не так бы жалела.

Узнав о