Зови меня Яга - Ольга Шильцова

– Глупый мальчишка! Зачем ты привёл их сюда?! Я ничего не умею, ничего не знаю, я не смогу им помочь! Если бы я была настоящей ведьмой, ты бы не умер, слышишь?

Горло сжал спазм, говорить я больше не могла. Упала на колени и колотила сжатыми кулаками по холодным доскам, пока не выбилась из сил. За спиной послышался скрип снега. Обернулась резко, зашипев словно кошка, и Первак от испуга шлепнулся на задницу, отпрянув назад.

– Чего тебе?

Паренёк поднялся на ноги, отряхнул ладонью снег, подошел ко мне и молча встал рядом.

– Ты ведь не ешь детей. И дяденьку Щуку не убивала. Он был смертельно ранен, я не маленький, понимаю.

– А ты тут самый умный что ли? – проворчала я устало.

– Остальные боятся. Зря ты так, – с жаром начал было Первуша, но я зыркнула на него так, что он нервно сглотнул и умолк.

– Пусть боятся. Будут слушаться, а большего мне не надо. Да и ты, похоже, в штаны наделал.

– Это потому, что у тебя глаза светятся, – проворчал мальчик, явно задетый моими словами. – А когда не светятся – всё равно жутко из-за того, что разные.

– Что ты сказал? – замерла я. – Ну! Язык проглотил? Что там про мои глаза?

– Да ничё, – Первак замялся, испуганный, но я встряхнула его, ухватив за полушубок на груди, и парень затараторил: – Чудно, когда один коричневый, а другой серый. У всех ведьм так?

– Ты уверен? Серый? – пробормотала я нелепо, и мои руки разжались. Первуша энергично закивал и даже показал пальцем куда-то на мой левый глаз.

– Как небо в грозу, точно говорю!

– Исчезни, – задумчиво ответила я, но, поскольку паренёк не тронулся с места, прикрикнула: – В дом иди! Спать! Завтра подниму раньше всех, чтоб не шастал попусту!

Маленький наглец только рукой махнул, направляясь к избе. Болтай мол, собака лает – ветер носит. Я подняла глаза к небу. Мороз не кусал меня, лишь румянил щёки, и я долго смотрела на луну, размышляя. Глаза – зеркало души, так говорили в моём мире. Что-то было правильное в этих словах. А Первуша-то каков, поэт прямо! Грозовую тучу разглядел. Ну правильно, свинца-то малец в жизни не видел. Я знала только одного человека с глазами такого цвета.

– Ну, Птицелов. Разговор к тебе есть.

Образ мужчины возник в моей голове так ясно, что я добавила ещё громче:

– Только попадись мне, чёртов ты перелётный селезень! Из-под земли достану!

Кричать на луну было так же глупо, как разговаривать с мёртвым. Я опустила голову, смежила веки и прошептала:

– Почему ты ничего не сказал, Радек?

Глава 22

Зашипел снег, таявший в глиняном горшке на печке. Хотя мальчишки ходили с бадьями, салазками и топором к реке, я считала, что воды много не бывает. Речная шла на питье и приготовление пищи, а топлёная – на хозяйственные нужды, коих оказалось немало. Ждан, сидевший у меня на коленях, нетерпеливо заёрзал, и я спохватилась:

– Сорока-сорока, где была? Далёко!

Большой палец кружил по пухлой детской ладошке, массируя неведомые точки, а слова я старалась выговаривать чётко – пускай учится:

– Кашу варила, деток кормила. На порог скакала, гостей созывала. Гости на двор – кашку на стол.

Загибая его маленькие пальчики один за другим, я приговаривала:

– Этому дала, этому дала, этому дала, и этому дала, – схватила малыша за большой палец и грозно заявила: – А этому недостало! Так колодец пригодится – ступай воды напиться!

Ждан восторженно попискивал, ожидая, когда я наконец начну показывать на нём пень, колоду, мох и болото. Вдоволь пощекотав детёныша на словах «студеная водица», я встала и окликнула девочек. Те каждую свободную минуту посвящали своим куклам, сделанным из обычных деревяшек. Даже Забава, хотя была старше прочих, заботливо пеленала свою «детку» в несколько тряпочек, изображая косыночку и платье, подпоясанное обычной веревочкой.

– Присмотрите, – велела я им, передавая Ждана Голубе. Девочки дружно кивнули головами, и я начала собираться в лес. Нужно было обновить мои «волчьи» тропы, и собраться с мыслями в одиночестве. После тёплой избы морозный воздух обжигал ноздри, только мальчишкам холод был нипочём. Снежная крепость была безнадёжно разрушена, и Первак затеял игру в ласы. Все трое старательно катали шары из снега, чтобы затем облить их водой.

– Тётка Яга, я с тобой! – заметил меня Первуша. Шапка была ему велика, паренёк ежеминутно сдвигал её на затылок и громко шмыгал носом.

– Без сопливых скользко, – осадила его я, и в тот же миг ко мне на плечо слетела Пава. Мальчики дружно ахнули. Учёная птица отчего-то приводила их в полный восторг.

– Сама схожу, а вы баню натопите, – немного смягчила я отказ и зашагала в сторону леса.

Больше всего я боялась не голодных волков, сбившихся в стаю. Не пугали меня холод и голод – было ясно, что запаса дров хватит до тепла. Я опасалась совсем другого – привязаться к детям. Прошло больше месяца с тех пор, как они переступили порог моего дома и каждого из них я узнавала всё лучше и лучше.

У Первака были явные способности к счету и живой ум – я не жалела времени, занимаясь с ним устным счетом и рассуждая о мироздании. Богдан любил возиться с любой живой скотинкой – его даже гуси не щипали, а уж про кошек и говорить нечего, все время вились вокруг в надежде на угощение. Братья держались вместе, и потому им было проще остальных. А вот Мяун… Это точно было не настоящее его имя.

Полная решимости научить мальчика говорить, я начала выполнять с ним простейшие логопедические упражнения, но скоро поняла, что толка от этого не будет. Он спал с открытым ртом, часто скрежетал зубами, ел медленно и неопрятно, а в уголках рта вечно скапливалась слюна. Другие дети сторонились его, относились с пренебрежением, и лишь девочки – с сочувствием, как к убогому. Если бы не это, я бы не решилась сделать то, что сделала. Приготовив отвар календулы для полоскания рта, коротко обратилась к Мяуну:

– Хочешь нормально говорить – помогу. Будет больно.

Паренек трясся и плакал, но, поразмыслив, добровольно открыл рот и дал осмотреть язык. Как я и думала, причина всех его бед была в короткой уздечке – в моей прежней реальности её подрезали бы еще в младенчестве. Пришлось позвать Первушу с Богданом, чтобы держали Мяуна, да всунуть ему между зубов обмотанную кожей деревяшку, чтоб не откусил мне пальцы. Маленькие ножницы были моей драгоценностью. Я прокипятила их заранее и решила, что если не помогу, то и хуже, наверное, не сделаю. Ухватила язык тряпицей и быстро пересекла связку под ним в надежде на то, что кровить сильно не будет.

Орали все. Рыдающий Мяун. Богдан, убежавший в избу со словами «Яга ему язык отрезала!». И я, пытаясь убедить мальчишку прополоскать толком рот. Зато с этого дня его приняли в компанию и даже старались утешить незамысловатыми подарками. А седьмицу спустя я начала заниматься с ним, чтобы восстановить правильную работу ротовой полости – и мне казалось, что Мяун делает успехи. По сути, я учила говорить сразу двоих – двухлетнего Ждана и несчастного пятилетку.

С девочками почти не было хлопот. Они получше моего знали, как чинить и шить одежду, готовить и прибирать в избе, могли сами растопить печь, а порой заводили тоненькими голосами песни, в которых непременно кто-то погибал, а дева, узнав об этом, лила горькие слёзы. Забава, Голуба и Дарёна, казалось, готовы были променять последнюю тарелку каши на сказки. Слушали, затаив дыхание, не шевелясь, тихонько охая и ахая в страшных местах.

Сначала неохотно, а потом всё больше увлекаясь, я рассказывала им все известные мне сказки – про Лягушку-царевну, про Алёнушку и братца её Иванушку, а потом, махнув рукой