Семейный лексикон - Наталия Гинзбург

— Все как в деле Дрейфуса! — повторяла мать.

Отец вернулся вечером. Был он без галстука и шнурков на ботинках — их ему так и не вернули. Под мышкой он держал завернутое в газету грязное белье, весь оброс и был страшно горд тем, что побывал в тюрьме.

А Джино продержали еще месяца полтора. Однажды, когда моя мать и мать Пьеры ехали на такси в тюрьму, чтобы передать ему белье и еду, они попали в аварию: столкнулись с другой машиной. Ни моя мать, ни мать Пьеры не пострадали: они так и остались сидеть в разбитой машине со свертками на коленях; таксист ругался на чем свет стоит; вокруг собралась толпа; подоспели полицейские. Все это произошло буквально в двух шагах от тюрьмы, и мать боялась только одного: как бы люди не поняли, что они едут в тюрьму со своими свертками и не приняли за родственниц какого-нибудь убийцы. Когда Адриано узнал об этом случае, он заявил, что наверняка в данный момент положение небесных светил неблагоприятно для матери и потому она все время попадает в опасные приключения. Наконец освободили и Джино.

— Ну вот, теперь снова начнется рутина! — сказала мать.

Отец пришел в ярость, узнав, что Альберто находится под стражей и ему грозит военный трибунал.

— Мерзавец! — воскликнул отец. — Его близкие томятся в тюрьме, а он катается с девицами на лыжах!

— Я волнуюсь за Альберто! — говорил отец, просыпаясь ночью. — Военный трибунал — это тебе не шутка.

— Я волнуюсь за Марио! — говорил он. — Я очень волнуюсь за Марио! Что он теперь будет делать?

Но отец тем не менее очень гордился, что сын у него заговорщик: он этого никак не ожидал, ему и в голову не приходило подумать о Марио как об антифашисте. Ведь Марио всегда спорил с ним, плохо отзывался о прежних социалистах, которых отец и мать просто боготворили; Марио утверждал, что Турати — наивный человек и наделал массу ошибок. А отец, сам не раз говоривший об этом, обижался до смерти, когда слышал те же слова от Марио.

— Он фашист! — заявлял он матери. — По сути, он фашист!

Теперь он уже не мог этого сказать. Теперь Марио был у всех на устах как политический эмигрант. Единственное, что огорчало отца, так это то, что бегство Марио может подвести Адриано и «старика» Оливетти, ведь Марио работал на его заводе.

— Говорил я, что ему не надо туда поступать! — кричал он матери. — Теперь он подвел Оливетти!

Отец чувствовал себя весьма обязанным Адриано.

— Какой благородный человек! Столько для меня сделал! Все Оливетти такие!

Паола опять же через какой-то филиал Оливетти получила записку, написанную знакомой рукой Марио — буквы были мелкие и почти неразборчивые. «Всем моим друзьям — растениям и минералам, — гласила записка. — Я чувствую себя хорошо и ни в чем не нуждаюсь».

Сиона Сегре и Гинзбурга судили Особым трибуналом и приговорили одного к двум, другого — к четырем годам заключения; правда, срок этот потом сократили наполовину по амнистии. Гинзбурга отправили в исправительную тюрьму в Чивитавеккью.

Дело Альберто так и не передали в военный трибунал; он после службы в армии вернулся домой и стал снова гулять по бульвару вместе с Витторио.

— Негодяй! Мерзавец! — по привычке кричал отец независимо от того, в котором часу Альберто возвращался.

Мать снова стала брать уроки игры на фортепьяно. Ее учитель, человек с черными усиками, трепетал перед отцом и на цыпочках проскальзывал по коридору с нотами под мышкой.

— Терпеть не могу этого твоего пианиста! — вопил отец. — Сразу видно, темная личность!

— Да нет, Беппино, он вполне приличный человек! Он так любит свою дочь! — говорила мать. — Очень любит свою дочь и обучает ее латыни. Он беден!

Занятия русским мать бросила: брать уроки у сестры Гинзбурга было «неблагоразумно». В нашем обиходе появились новые слова.

— Пожалуй, не стоит приглашать Сальваторелли. Это неблагоразумно, — говорили мы. — Нельзя держать дома эту книгу. Это неблагоразумно! Чего доброго, придут с обыском!

Паола утверждала, что наш подъезд «под надзором»: там вечно торчит «филер» в плаще и во время прогулок она чувствует за собой хвост.

«Рутина» длилась недолго: через год пришли за Альберто, и мы узнали, что арестованы Витторио и многие другие.

К нам пришли рано — часов в шесть утра. Начался обыск; Альберто стоял в пижаме под конвоем двух полицейских, в то время как остальные рылись в его книгах по медицине, журналах «Гранди фирме» и детективных романах.

Я получила от полицейских разрешение идти в школу, и мать в прихожей сунула мне в портфель конверт со счетами: она боялась, что во время обыска они попадутся на глаза отцу и он станет ее ругать за неумеренную трату денег.

— Альберто! Господи, за что? Ведь он никогда не занимался политикой! — сокрушалась мать.

— Он тут ни при чем, — отвечал отец. — Его упрятали за то, что он брат Марио! И мой сын!

Мать снова ходила в тюрьму со свертками белья. Там она встречала родителей Витторио и других заключенных.

— Такие порядочные люди! — говорила она о родителях Витторио. — Такая славная семья! И, говорят, Витторио просто замечательный мальчик. Только что на отлично сдал экзамены на юридический. Альберто всегда умел выбирать друзей!

— Карло Леви[46] тоже посадили! — говорила она со смешанным чувством страха, радости и гордости: ее хотя и пугало, что арестовали многих, а значит, готовится крупный процесс, но мысль, что сын не в одиночестве, что он в обществе взрослых, достойных и известных людей, льстила ей и утешала. — И профессора Джуа[47]!

— Однако же картины Карло Леви мне не нравятся! — тут же откликался отец, который никогда не упускал случая заявить, что картины Карло Леви ему не нравятся.

— Да нет, Беппино, они очень хороши! Портрет матери просто великолепен! Ты его не видел!

— Мазня! Терпеть не могу современной живописи!.. Джуа-то им придется выпустить, — заявлял отец. — Он ни в чем не замешан!

Отец никогда не понимал, кто настоящие заговорщики, и действительно, несколько дней спустя мы узнали, что в доме Джуа нашли письма, написанные симпатическими чернилами, и что профессору как раз угрожает самая серьезная опасность.

— Хм, симпатическими чернилами! — говорил отец. — Конечно, ведь он