Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Утром за мной пришли.

— Ну как? — спрашивают. — Одумалась? Знаешь их?

— Нет, — говорю, — не знаю.

— Если не назовешь, получишь год!

Тогда я придумываю имена. Говорю:

— Кажется, Франко и Никола.

— А фамилии?

— Вот фамилий не знаю, — говорю я.

Меня снова водворяют в прежнюю клетушку, в которой и дышать-то было нечем.

Там меня продержали целых четыре дня в полной темноте, где кишмя кишели мыши. Когда приносили еду, то приходилось выдерживать с этими животными настоящую борьбу — они выхватывали еду прямо из рук. Я их находила под мышкой, на груди.

Приходилось забираться с ногами на стол и, не касаясь стены спиной, быстро заглатывать пищу, стуча при этом ногами: бум, бум. Только так их и можно было отогнать.

Время от времени меня вызывали и спрашивали все одно и то же. Я — молчок. «Ведь доказательств, — рассуждала я, — у них нет никаких. Стало быть, им придется меня выпустить». Но и они были упрямы: чем дольше я отрицала, тем настойчивее они становились.

Однако через четыре дня я им осточертела. И они выгнали меня, полумертвую от бессонницы, от голода, всю в блохах. У меня зуб на зуб не попадал от холода, я почернела от грязи, и пахло от меня хуже, чем от самого смрадного животного. По счастью, они вернули мне сумочку с деньгами: там были мои последние пятьсот лир.

Выйдя из участка, оглядываюсь. После четырех дней кромешной тьмы свет ужасно резал глаза. Больно было смотреть. Я присела на перила моста лицом к саду и решила немного переждать.

Прохожие думали, что я слепая, а я и в самом деле сидела с открытыми глазами и ничего не видела. Так я просидела, наверное, с часок, потом решила: пора куда-то подаваться. Куда? Конечно, в «Дневную», иначе от этой вони я подохну.

И я пошла на вокзал, в «Дневную гостиницу». Я шла, словно пьяная. Вхожу. Все чисто, надушено. Плачу. Мне дают чудесную ванную, которая показалась мне настоящим раем. Кругом белая плитка, горячая вода, пар, чистые полотенца, гвоздичное туалетное мыло, словом, все-все.

Снимаю платье, трусы, лифчик. Мою тело, голову. Моюсь медленно, с наслаждением, почти благоговейно. Стираю свое белье, выжимаю и надеваю сырым.

Я даже не заметила, что в ванной я провела больше двух часов. Вдруг слышу голос:

— Синьорина, вам плохо?

— Нет, — говорю, — спасибо, все в порядке, просто я моюсь!

— Вы поторапливайтесь, ведь люди ждут!

Но я не спешу. Вымываю ванну, снова наполняю ее водой и на прощание споласкиваюсь еще раз.

Мне было так хорошо в воде, что я подумала: «А что, если провести тут всю ночь? Засну, а там будь что будет!» Но служительница была слишком настойчивой, она все взывала к моей совести. В конце концов пришлось выйти, и я вышла вся мокрая, в грязном платье поверх чистого тела и поспешила на солнце, чтобы обсохнуть.

* * *

Прихожу в бар Бенгази. Спрашиваю:

— Не знаете, что сталось с Амедео и Джованни?

Мне говорят:

— Не знаем.

Тогда я:

— Они мне должны деньги за проданные ткани.

А они:

— Иди ищи ветра в поле! О деньгах можешь забыть.

— Как же так, — говорю я, — столько дней меня мучили, допрашивали, держали в карцере с мышами, а они даже лиры мне не дадут? Интересно, кому они продали ткани?

Никто ничего не мог сказать. Они скрылись с деньгами, а мной воспользовались как караульщиком. Бесплатно.

Я не знала, где голову приклонить. В кармане у меня было пусто, и в пансионе меня больше держать не хотели.

— Если не заплатишь — убирайся.

Я упрашивать:

— Заплачу, обязательно заплачу.

А из каких денег могла я заплатить? Я искала напарника, но сыскать никого не могла.

Но вот однажды утром, гуляя по улице, встречаю Эдеру, которую я знавала еще несколько лет назад и которая торговала сигаретами на черном рынке. Родом она была из Абруцц, но уже много лет жила в Риме. Вот Эдера мне и говорит:

— Поехали в Перуджу! Закупим там сигарет.

Я согласилась.

Однако вместо сигарет нам подвернулось оливковое масло. Мы занялись торговлей маслом. У этой Эдеры я стала как бы прислужницей на побегушках. Она давала мне кров, кормила, но денег — ни гроша.

Мы кружили по окрестным местам на автобусе. Если удавалось в какой-нибудь деревенской давильне перехватить масла, — мы тут же покупали его и везли в Рим. Разносили по домам. Пользовались рейсовыми автобусами, но частенько приходилось делать и пешие переходы! Одних башмаков я изнашивала по две пары в месяц.

А иногда вместо масла мы нападали на сигареты. Эдера водила меня в один магазинчик, где мы встречались с контрабандистами. Потом в плетеных корзинах мы переправляли эти сигареты в Рим. Я тащила две корзины, она — одну.

Когда дела шли бойко, на мою долю тоже выпадало немножко деньжат. Впрочем, сущие крохи. Эдера вечно меня надувала: то она на что-то их якобы потратила, то, ссылаясь на дороговизну жизни, уверяла, что дальше так жить нельзя. С носом же оставалась всегда я.

В конце концов все это мне осточертело. Я выжидала благоприятного случая, чтобы расстаться с Эдерой. К тому же она очень любила командовать. То и дело покрикивала: «Сделай то! Сделай это!» Она распоряжалась мной, как полновластная хозяйка, и я должна была ее слушаться. Чуть что не так — она оставляла меня без еды.

Однажды, занимаясь покупками на пьяцца Витторио, встречаю знакомую шлюху. Шлюху в переносном смысле, потому как она только делала вид, что идет с мужчиной спать, на самом же деле шла, чтобы обчистить его.

Звали ее Диной, и родом она была из Чивитавеккии. Умная, продувная. Светленькая, стройная, хорошенькая. Спрашивает:

— Где ты и что ты сейчас?

Говорю:

— Живу у одной ведьмы, которая заставляет меня торговать маслом, а обращается со мной скверно, да еще и денег не дает…

Дина спрашивает:

— А бумажники воровать умеешь?

— Нет, — говорю, — не приходилось.

— Ну, тогда пошли со мной, я тебя научу. Знаешь, как это делается? Ты нацеливаешься на мужика, делаешь вид, что хочешь закрутить с ним любовь, обнимаешь его, чмокаешь в щечку или куда еще и в подходящий момент выуживаешь у него бумажник.

— Боюсь, — говорю, — что работа эта не по мне..

— Сперва ты посмотришь, как это делаю я, а потом уж сама попробуешь. Для начала сделаем так: я выкраду бумажник и передам тебе.

— Вот так пойдет, — говорю я, — я быстро обучусь, я понятливая.

Мне так хотелось поскорее