Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

— Теперь, — сказал он, — когда вы попили и поели, можете пойти в сад и отдохнуть, пока придет капитан.

Мы вышли.

В пять часов приходит капитан. С удивлением таращит на нас глаза. Я с двумя подружками растянулась под зонтом, чтобы укрыться от палящего солнца. Одна растянулась на земле во весь рост. Другая привалилась к стенке. Мы все разомлели от жары, вчерашней усталости и обильного американского завтрака: кто дремал, кто ковырял в зубах, кто рассупонился, чтобы чувствовать себя вольготнее. Удобнее всех устроилась француженка: она улеглась на расстеленную на траве шубу, раскинув ноги и прикрыв лицо широкополой шляпой, словно зонтом. Со стороны, наверное, это походило на концлагерь.

Капитан, продолжая таращить глаза, сказал:

— Нет-нет, мы ожидали другую труппу, труппу Ванды Озирис… Ванды Озирис, — повторил он, как бы спрашивая: а вы кто такие будете? — Прочь, прочь отсюда!

Чабатта смущенно выступает вперед. Объясняет:

— Мы другая труппа, мы не Ванда Озирис! — и вытаскивает наши фотографии. — Вы только посмотрите, вы увидите, какие это талантливые и симпатичные девушки, — убеждает он его.

Но капитан суров и неумолим. Он качает головой. Чабатта настаивает:

— Капитан, дайте им разок выступить, и вы убедитесь!

— Нет, — отрезал капитан. — Вон отсюда! Мы ждем Ванду Озирис, а не вас.

Словом, взглянув на наш цыганский табор, он вытурил нас вон. «Хорошо, что мы успели поесть!» — подумалось мне. Чабатта сказал:

— Пошли отсюда! Здесь нам ничего не обломится: они договорились с другими, и тут хоть ты лопни!

— Куда же теперь? — спрашиваем.

— Переночуем там же, а завтра я все устрою; здесь сплошь американцы, люди они денежные, в работой я вас обеспечу.

Мы вернулись в свою ночлежку — сказать правду, походила она не столько на городскую больницу, сколько на тюрьму. Все набились в одну комнату, в которой ужасно сквозило и пахло плесенью. Хоть плачь! Я сказала Дине:

— Пошли освежимся, я вся взопрела.

— Куда? — спросила Дина.

— Пошли посмотрим, нет ли тут душа.

Мы вышли, порыскали, но никакого душа, понятно, не нашли. Спрашиваем:

— Где тут уборная?

Нам показывают какой-то грязнущий сарайчик, перепачканный дерьмом, усиженный мухами. Тогда я говорю:

— По нужде сходим в другой раз, а сейчас — мыться.

— Интересно, где это тут можно помыться? — недоумевает Дина.

— В городской бане, — поясняю я.

Заходим в городскую баню Казерты. Кругом чистота, нарядные, нежных расцветок изразцы, словом, одно удовольствие. Платим несколько сот лир, и нам отводят отдельный чистый номер с уже наполненной ванной.

Мы с шутками и прибаутками хорошенько помылись. Было здорово. Вода для меня всегда радость, и в воде мне всегда хорошо. Мы долго плескались, мылись; вышли освеженные, чистенькие.

Расплачиваясь, заметили в дверях какого-то типа, который внимательно нас разглядывал. Был он в синем, глаза желтые, цепкие. Я подумала: наверняка из полиции. И я не ошиблась. Он смотрит, смотрит на нас, потом подходит и спрашивает:

— Документы есть?

Я говорю:

— А вам зачем?

— А затем, — говорит, — что вы не здешние. Ваши документы!

Дина объясняет:

— Мы танцовщицы, работаем в балетной труппе, вот удостоверения.

И мы протягиваем ему красные книжечки с нашими фамилиями. Удостоверения имели солидный вид — размером с водительские права, на плотном картоне с золотыми прожилками.

Шпик берет наши удостоверения и внимательно разглядывает. Потом говорит:

— Удостоверения без печати; я привлеку вас к ответственности за работу по фальшивым документам.

Это был настырный, въедливый тип, одетый во все синее, при черном галстуке. Я с первого взгляда уразумела, что это за птица.

Я говорю:

— Хорошо, но сейчас вы нас отпустите, мы скажем хозяину, чтобы он пошел и заверил наши удостоверения, тем более что к работе мы еще не приступали.

А он нам:

— Ваш хозяин этого не сделал, потому как иначе ему пришлось бы платить гербовый сбор.

Я говорю:

— Мы должны были уже начать работу, но дело сорвалось.

Шпик продолжал подозрительно смотреть на нас. Мы порядком струхнули. Наконец он возвращает нам удостоверения:

— Давайте мотайте отсюда в Рим, и как можно скорее, иначе придется выдворять вас силой! Быстро, быстро, и чтоб духу вашего здесь больше не было!

Мы стремглав бросаемся бежать с непросохшими распущенными волосами.

Я говорю Дине:

— Видала, что за мерзавец этот Чабатта? Везет сюда без контракта, заставляет платить за проезд, и еще, того и гляди, мы угодили бы из-за него в тюрьму. И никакой работы. Из «американской деревни» нас погнали поганой метлой. Что же нам теперь делать?

Дина говорит:

В здешних краях есть и другие «американские деревни». Тут полно американцев. Можем выступить и в другой деревне.

— Да, — говорю, — конечно, если мы хотим закончить наши выступления в тюрьме!

Тогда Дина придумала:

— Знаешь, что мы сделаем? Прихватим все эти эстрадные одежды и вернемся в Рим; платья вечерние, дорогие, и, быть может, мы их выгодно продадим. Какого черта нам тут толкаться и ждать у моря погоды?

Я соглашаюсь:

— Да-да, давай сматывать удочки.

Возвращаемся в ночлежку. Там ни света, ни воды, ничегошеньки. На ужин получаем по крутому яйцу и по прозрачному кружочку колбасы.

Чабатта говорит:

— Завтра двигаемся в другое место. Там я найду вам работу.

Но кто ему теперь поверит?

Ночью, когда все уснули, мы с Диной встаем, собираем в чемодан артистический гардероб и выскальзываем из ночлежки в полной темноте, с риском сломать себе шею.

С трудом дотащили до станции тяжеленный чемодан. Поезда еще не было. Пришлось ждать. На станции мы познакомились с парнем с черным хохолком на голове, который угостил нас кофе. За кофе парень рассказал, что едет из Германии, из местечка под названием Дахау, где людей засовывали в печь, словно тесто. Но прежде чем засунуть в печь, людям срезали волосы, чтобы делать потом матрасы. Это был веселый паренек, и рассказывал он все эти ужасы с юмором. Был он евреем, и в Дахау попал исключительно за свою национальность. Он угощал нас конфетами, кофе, был мил и внимателен.

Наконец приходит поезд, и мы садимся. Грузимся со всеми нашими старинными, расшитыми золотом платьями, составлявшими единственное наше богатство. Доехали незаметно, так как поезд шел шибко; народу было мало, и мы смогли даже выспаться.

Деньги на билеты Дина заняла у одной своей подружки. У Дины был удивительный дар располагать к себе людей; вся она была какая-то мягкая, приятная, неизменно вежливая. Светленькая, миниатюрная, с такими невинными глазами, что никому и в голову не пришло бы подумать про нее плохо.

Приезжаем в Рим.