Молчи, Россия, молчи! Полиция не дремлет - Аркадий Тимофеевич Аверченко

И вот, когда внуки окружат кого-нибудь из нас у горящего камина и начнут расспрашивать о нашем участии в мировой войне, – воображаю, как тогда мы, старички, начнем врать!..

То есть врать будут, конечно, другие старички, а не я. Я не такой.

И так как я врать не могу, то положение мое будет ужасное.

Что я расскажу внукам? Чем смогу насытить их жадное любопытство? Был я на войне? Был. Кем был? Солдатом, офицером или генералом? Никем! Нелегкая понесла меня на войну, хотя меня никто и не приглашал.

Когда я, во время призыва, пришел в воинское присутствие, меня осмотрели и сказали:

– Вы не годитесь!

Я обиделся:

– Это почему же, скажите на милость?!

– У вас зрение плохое.

– Позвольте! Что у вас там требуется на войне? Убивать врагов? Ну, так это штука нехитрая. Подведите мне врага так близко, чтобы я его видел, и он от меня не уйдет!

– Да вы раньше дюжину своих перестреляете, прежде чем убьете одного чужого!..

Вышел я из этого бюрократического учреждения обиженный, хлопнув дверью.

Решил поехать на войну в качестве газетного корреспондента.

Один знакомый еврей долго уговаривал меня не ехать.

– Зачем вам ехать?! Не понимаю вашего характера! Что это за манера: где две державы воюют – вы обязательно в середку влезете!

Однако я поехал, и, как говорил этот мудрый еврей, – конечно, влез в самую середку…

* * *

На позициях (под Двинском) ко мне привыкли как к неизбежному злу.

Некоторые даже полюбили меня за кротость и веселый нрав.

Однажды подсел я к солдатам в окопе. Сидели, мирно разговаривали, я угощал их папиросами.

Вдруг – стрельба усилилась, раздались какие-то крики, команда – я за разговором и не заметил что, собственно, скомандовали.

Все закричали «ура!», выскочили из окопов, побежали вперед. Закричал и я за компанию «ура», тоже выскочил и тоже побежал.

Кто-то кого-то бил, колол, а я вертелся во все стороны, понимая по своей скромности, что я мешаю и тем, и другим… Люди делают серьезное дело, а я тут же верчусь под ногами.

Потом кто-то от кого-то побежал. Мы ли от немцев, немцы ли от нас – неизвестно. Вообще, я того мнения, что в настоящей битве никогда не разберешь – кто кого поколотил и кто от кого бежал…

Это уж потом разбирают опытные люди в главном штабе.

Бежал я долго – от врага ли или за врагом – и до сих пор не знаю. Может быть, меня нужно было наградить орденом как отчаянного храбреца, может быть – расстрелять как труса.

Бежал я долго – так долго, что когда огляделся, – около меня уже никого не было.

Только один немец (очевидно, такого же неопределенного характера, как и я сам) семенил почти рядом со мной.

– Попался?! – торжествующе вскричал я.

Он вместо ответа взял на изготовку штык и бросился на меня.

Я всплеснул руками и сердито вскрикнул:

– С ума ты сошел?! Ведь ты меня так убить можешь! Он так был поражен моим окриком, что опустил штык.

– Я и хочу тебя убить!

– За что? Что я, у тебя жену любимую увез или деньги украл?! Идиот!

Рассудительный тон действует на самые тупые головы освежающе:

– Да, – возразил он сконфуженно, ковыряя штыком землю. – Но ведь теперь война!

– Я понимаю, что война, но нельзя же ни с того ни с сего тыкать штыком в живот малознакомому человеку!!

Мы помолчали.

«Во всяком случае, – подумал я, – он мой пленник, и я доставлю его живым в наш лагерь. Воображаю, как все будут удивлены! Вот тебе и «плохое зрение»! Может быть, орден дадут…»

– Во всяком случае, – сказал немец, – ты мой пленник, и я…

Это было верхом нахальства!

– Что?! Я твой пленник? Нет, брат, я тебя взял в плен и теперь ты не отвертишься!..

– Что-о? Я за тобой гнался, да я же и твой пленник?

– Я нарочно от тебя бежал, чтобы заманить подальше и схватить, – пустил я в ход так называемую «военную хитрость».

– Да ведь ты меня не схватил?!

– Это – деталь. Пойдем со мной.

– Пойдем, – подумав, согласился мой враг, – только уж ты не отвертишься: я тебя веду как пленника.

– Вот новости! Это мне нравится! Он меня ведет! Я тебя веду, а не ты!

Мы схватили друг друга за руки и, переругиваясь, пошли вперед. Через час бесцельного блуждания по голому полю мы оба пришли к печальному заключению, что заблудились.

Голод давал себя чувствовать, и я очень обрадовался, когда у немца в сумке обнаружился хлеб и коробка мясных консервов.

– На, – сказал враг, отдавая мне половину. – Так как ты мой пленник, то я обязан кормить тебя.

– Нет, – возразил я. – Так как ты мой пленник, то все, что у тебя, – мое! Я, так сказать, захватил твой обоз.

Мы закусили, сидя под деревом, и потом запили коньяком из моей фляжки.

– Спать хочется, – сказал я, зевая. – Устаешь с этими битвами, пленными…

– Ты спи, а мне нельзя, – вздохнул немец.

– Почему?!

– Я должен тебя стеречь, чтобы ты не убежал.

До этого я сам не решался уснуть, боясь, что немец воспользуется моим сном и убежит, но немец был упорен как осел…

Я растянулся под деревом. Проснулся перед вечером.

– Сидишь? – спросил я.

– Сижу, – сонно ответил он.

– Ну, можешь заснуть, если хочешь, я тебя постерегу.

– А вдруг – сбежишь?

– Ну, вот! Кто же от пленников убегает.

Немец пожал плечами и заснул.

Закат на далеком пустом горизонте нежно погасал, освещая лицо моего врага розовым нежным светом…

«Что, если я уйду? – подумал я. – Надоело мне с ним возиться. И потом – положение создалось совершенно невыносимое: я его считаю своим пленником, а он меня – своим. Если же мы оба освободим один другого друг от друга, то это будет как бы обмен военнопленными!»

Я встал и, стараясь не шуметь, пошел на запад, а перед этим, чтобы вознаградить своего врага за потерю пленника, положил в его согнутую руку мою фляжку с коньяком.

И он спал так, похожий на громадного ребенка, которому сунули в руку соску и который расплачется по пробуждении, увидев, что нянька ушла…

Вот и все мои похождения на театре войны.

Но как я расскажу это внукам, когда ничего нельзя выяснить: мы ли победили или враг; мы ли от врага бежали или враг от нас, я ли взял немца в плен или немец меня?

Теперь, пока я еще молодой, –