Семь процентов хаоса - Эллен О'Кловер

В «Снежной ягоде» красиво, как в сказке. С деревянных стропил в темной вышине потолка свешиваются огоньки гирлянды, столы для коктейлей застелены белыми скатертями, окна с видом на озеро расписаны в уголках морозными узорами. Желтая луна висит над самой водой. Не успеваем мы оглядеться, как Отем уже бросает куртку возле стола и тащит Марен танцевать. Фотоаппарат подпрыгивает на ремешке у Марен на шее.

– Смешная она, – говорит Миллер, провожая девчонок взглядом.

Я поднимаю голову и вижу, что он улыбается.

– Угу. Вижу, что ты это искренне.

Он озадаченно морщит лоб:

– Ро, ты что…

– Нет, – перебиваю я. – Это, наверное, шутка?

Прямиком к нам, разрезая толпу старшеклассников, движется Феликс. На нем пиджак в тончайшую полоску.

– Вы что тут делаете? – спрашивает Миллер.

Феликс обходит одиннадцатиклассницу в пышной юбке.

– Я тоже рад вас видеть, – отвечает он, поправляя галстук. – Фотограф не смог прийти, а я не уверен, что вы сделаете приличные снимки. – Феликс окидывает нас по очереди внимательным взглядом и замечает бутоньерку. У него отпадает челюсть.

– Миллер. Только не говори, что у тебя на груди сорняки.

– Душистые травы, – поправляет Миллер.

– Но почему? – Феликс смотрит на него, потом на меня. – Почему ты не дала мне стильно вас одеть?

Миллер вскидывает брови:

– Хотите сказать, мне не следовало надевать смокинг?

– Конечно нет, – машет руками Феликс. – Ты в нем похож на заблудившегося друга жениха.

– Вы, кажется, хотели пофотографировать? – перебиваю я, и они оба поворачиваются ко мне. – Так фотографируйте скорее.

– Жестко, – замечает Феликс, но берется за фотоаппарат. – Давайте выйдем на пристань. Я там присмотрел одну романтичную электрическую гирлянду.

Мы с Миллером тащимся на пристань, привычно взявшись за руки. Делаем это на автомате, не задумываясь. Позади раздаются какие-то возгласы – нас нагоняют Марен и Отем.

– В чем дело? – окликает Марен. – Вы что, уходите?

– Фотосессия, – объясняет Феликс. – Хотите с нами?

– Определенно да, – отвечает Отем.

И мы все идем на пристань фотографироваться при температуре минус один градус. Отем и Марен хихикают, скачут с ноги на ногу и трут друг другу руки, чтобы согреться. Когда я прижимаюсь к Миллеру, чтобы сфоткаться возле ледяного поручня, Феликс, указав на девчонок, спрашивает:

– А нельзя ли немного повеселее? Как они?

– Ну так, может, вам их и сфотографировать, – говорю я.

Феликс опускает фотоаппарат.

– Почему такое настроение, Ро?

– Нет никакого настроения, – бормочу я, чувствуя, что раскисаю.

Последние силы, которые помогали мне держаться, выветрились на холоде. Я хочу домой, немедленно и бесповоротно. Хочу, чтобы там меня ждала Вера. Хочу быть с тем, кто любит меня на самом деле, без притворства.

– Как скажешь, – ворчит Феликс, просматривая снимки. Едва он отводит объектив, Миллер делает шаг в сторону, чтобы не прикасаться ко мне. – Я получил, что хотел, и уношу свою старческую задницу из этого молодежного столпотворения. – Он оборачивается к Отем и Марен: – Вы двое были очаровательны.

Они обмениваются улыбками, затем Феликс кивает нам с Миллером:

– Веселитесь. До скорой встречи.

Мы летим в Нью-Йорк через восемь дней. У нас договоренность об участии в двух ток-шоу, а также о трех личных интервью с разными журналами. Уже забронированы номера в отеле неподалеку от площади Таймс-сквер. Обычно я думаю об этом с радостным волнением, но сейчас чувствую лишь усталость.

– Можно спросить? – прерывает молчание Отем. Кроме нас четверых на пристани никого нет, холодный ветер разметает снег по деревянному настилу. Мы с Миллером стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и я обхватила себя за плечи, чтобы хоть немного согреться. – Это по правде?

– Что по правде?

Она почти виновато пожимает плечами и поводит рукой перед Миллером и мной.

– Ну, я подписана на тебя в инстаграме[11]. Смотрю фотографии, интервью, и Марен говорила, что у вас все по-настоящему, и все такое, только…

Больше всего меня удивляет то, что Марен не выдала Отем нашу тайну. Я тут же мысленно упрекаю себя за это удивление. Что не так? Все-таки Марен – моя лучшая подруга.

– Только что? – спрашивает Миллер с непроницаемым выражением.

– Только я не знаю, верить ли в это, – отвечает Отем. Марен бросает на меня озабоченный взгляд, но Отем еще не договорила. – Между вами точно что-то есть, только не похоже на любовь.

«Нас спалили, – думаю я. – Конец». Начинаю сбивчиво бормотать:

– Ну, это просто…

– А что такое любовь, по-твоему? – спрашивает Миллер. Он спокоен, как всегда, как будто этот разговор не разрушает нашу тайну и все, что было сделано за несколько последних месяцев.

– Ну не знаю, – задумывается она. – Поцелуи, наверное. А вы даже ни разу не поцеловались.

Я смотрю на нее и чувствую боль, словно кто-то воткнул мне в грудь нож.

– Отем, – натянуто смеется Марен, – перестань.

И тут на мои щеки ложатся ладони Миллера. Они кажутся очень теплыми по сравнению с зимним воздухом на берегу озера. Я еще смотрю сквозь полумрак на Отем, но Миллер разворачивает мое лицо к себе. Его взгляд мимолетно встречается с моим, потом он наклоняет голову. Он целует меня очень осторожно, будто боится мягким прикосновением губ причинить боль – мне или себе.

Подняв наконец голову, Миллер смотрит не на меня, а на Отем.

– Ну что, может, теперь пойдем внутрь? – Его голос спокоен и невозмутим, словно для него это ничего не значит – да так, наверное, и есть на самом деле. – А то мы тут околеем.

У Марен приоткрылся рот от удивления. Отем смеется в темноте, и мы все направляемся к дверям. Но тут у меня в сумке звонит телефон. Я, все еще ошарашенная, нащупываю его и вижу на экране четыре буквы: «Папа».

Я замираю, и кровь отливает у меня от сердца. Я знаю, еще не ответив, еще не услышав его голос. Всего в нескольких шагах, из дверей «Снежной ягоды», доносится музыка. Но вокруг меня внезапно наступает полная, абсолютная тишина.

– Папа?

Марен слышит и оборачивается, удерживая Отем. Миллер идет сзади – может быть, а может быть, его нигде нет, может быть, он ушел. Я смотрю на свои туфли и глупо думаю о том, что больше никогда не надену их без мысли об этой минуте.

– Ро, – говорит папа. Вокруг него шумно. – Ты еще на озере?

– Да. Где ты?

– Я… – Он запинается, но я уже знаю. – В больнице. Я понимаю, что у вас танцы. Понимаю. Я… Ро, кто-нибудь может подвезти тебя сюда?

Я моргаю, не сводя глаз с туфель. Лакированная кожа, блестящая в свете волшебной гирлянды.

– Она… – Я не могу произнести это слово; оно застревает в горле, как будто отказывается находиться в этом мире вместе со мной. Я тоже не хочу, чтобы оно было здесь. Умерла.

Но папа понимает.

– Пора, милая, – говорит он.

– Хорошо, – отвечаю я, хотя все совсем не хорошо. – Хорошо. Еду.

Я убираю телефон в сумку, и Марен делает шаг ко мне.

– Ро. – Ее голос доносится откуда-то издалека, как со дна колодца. – Вера?

Я сглатываю. Втягиваю в себя воздух. Поворачиваюсь в своих блестящих туфлях. Миллер все-таки шел сзади – прямо передо мной оказывается черно-белая стена его груди.

– Мне надо идти, – говорю я, пытаясь его обойти.

– Куда? – Марен бежит за мной. – Ро, что случилось?

– Она… – Я бросаю взгляд на подругу и умолкаю. Смотреть ей в лицо так же опасно, как обниматься. Я не выдержу. – Не могу говорить.

– Ничего. – Марен кладет руки мне на плечи, и я понимаю, что меня трясет. – Я поняла, это ничего. Ты едешь в больницу?

Я киваю, и где-то вдалеке голос Миллера переспрашивает:

– В больницу?

– Я вызову «Убер», – говорю я, высвобождаясь из ее рук. – Мне надо…

– Нет, мы все поедем. – Марен оглядывается назад, и я знаю, что она машет Отем, стоящей где-то у нее за спиной. – Мы едем с тобой.

– Нет, – твердо говорю я. – Оставайтесь и веселитесь. Я не хочу… – Подбираю слова и одновременно вбиваю в приложение «Убера» название больницы. Я не хочу делиться этим ни с кем. Мне самой пока непонятно, как существовать в том, что происходит, тем более не хочется находиться в этом с кем-то. Я смотрю на Марен. – Пожалуйста.