Семь процентов хаоса - Эллен О'Кловер

– Ро. – У нее вытягивается лицо. Ты не справишься одна.

– Справлюсь, – отвечаю я, не веря себе. – Мне надо ехать.

– Нет. Мы с тобой, – заявляет Марен. – Я только сбегаю за куртками, мы с Отем оставили их внутри. Это займет всего…

– Мне уже пора. – Мой голос звучит неожиданно громко.

– Я тебя отвезу.

Откуда-то возникает Миллер, вытягивает у меня из пальцев телефон и убирает в мою сумку. Я двигаюсь слишком медленно, чтобы ему помешать.

– Ты не обязан, – говорю я, но он уже берет меня за руку и поворачивает к своей машине.

– Знаю, – отвечает он. Поднявшийся ветер распахивает его смокинг. – Марен, встретимся на месте.

Марен что-то кричит из темноты, но я не слышу. Мы доходим до середины парковки, когда нас окликают. Я поворачиваюсь и вижу голову Феликса, которая высовывается из окна ближайшей машины.

– Вы что, уходите? – недоверчиво вскрикивает он. На водительском месте кто-то сидит, но сквозь затемненные стекла не разглядеть. Мотор включен, видимо, они уже собирались уезжать. – Вы не можете сейчас уйти, вам надо поизображать пару хотя бы час…

– Мы уходим, – отвечает Миллер.

Он по-прежнему держит меня за руку и, когда я тяну его к машине, идет за мной.

– Стоп-стоп-стоп. – Голос Феликса заглушается порывом ветра, я едва слышу, как хлопает дверца его машины.

Мы добираемся до универсала, и я хватаюсь за ручку. Мне плевать на Феликса; мне плевать на все – я только хочу попасть туда, куда направляюсь.

– Ребята, стойте.

Я ныряю в машину, и Миллер закрывает дверцу. Теперь их голоса звучат приглушенно. Внутри жуткий холод, и я съеживаюсь, чувствуя, как меня бьет дрожь.

– Бал едва начался, – говорит Феликс. – Меня от вас удар хватит. Неужели так трудно побыть вместе всего один вечер, даже не…

– Мы сейчас не можем изображать Мо, – отвечает Миллер. Он открывает дверцу водительского сиденья, и на меня веет ледяным воздухом. – Мне надо отвезти Ро в больницу.

– Больницу? – голос Феликса становится выше на пару октав. – С ней все в порядке.

– Это с ее… – Миллер умолкает, и я понимаю, что он подбирает слово. Моя соседка, член моей семьи, моя сообщница во всех делах. Моя Вера. В конце концов Миллер решает не объяснять. Он просто говорит: – Извините, нам надо ехать.

– О господи. – Я не смотрю на Феликса, но и без этого отлично представляю отчаяние на его лице. – Ну ладно. Я еду с вами.

– Хитрость, – сказала Вера, – заключается в том, что, если очень плотно приклеить скотч, под него не затечет краска.

Склонившись над плечом Миллера, она наблюдала, как он налеплял крест-накрест две полоски малярного скотча на хрупкую яичную скорлупу. Лепил сосредоточенно и увлеченно, высунув язык от усердия. Нам было девять, стоял апрель.

– Когда вы окунете яйцо в краску, скотч закроет от нее скорлупу. – Проведя рукой по волосам Миллера, Вера перешла ко мне. – Когда краска высохнет, снимете скотч и посмотрите, какой получился узор.

Я пыталась сделать яйцу улыбку, складывая ее из маленьких кусочков скотча, и переживала из-за торчащих острых уголков. Вера склонилась ниже:

– Не обязательно делать все идеально, Рози.

Миллер вскинул голову и посмотрел через стол на мое творчество.

– А по-моему, все идеально, – сказал он. – Яичный смайлик.

– Нет. – Я показала ему поверхность. – Посмотри, рот весь в уголках.

– У меня тоже, – ответил он и, оскалив зубы, потянулся через столешницу, как будто хотел укусить за руку.

Я со смехом отпрянула.

– Ты же не яйцо, – сказала я. На столе между нами валялись мармеладки, шоколадные яйца и прочие пасхальные радости, которые Вера покупала мне, а папа запрещал.

Миллер высыпал в рот горсть зеленых мармеладок и проговорил с набитым ртом:

– А если бы я был яйцом, ты со мной все равно дружила бы?

Я потерла подбородок, делая вид, что размышляю.

– Наверное. Но тогда мне пришлось бы катать тебя повсюду. Или я смастерила бы тебе вагончик, прицепила его к своему велосипеду и возила бы тебя за собой.

– Какая роскошная жизнь, – заметила Вера, ставя на стол поднос с чашками, в которых плескались краски разных цветов. – Возможно, нам всем лучше стать яйцами.

– Только крутыми, – заявил Миллер.

Вера поставила перед каждым из нас по пять чашек – два радужных ряда. Резко и остро запахло уксусом. Я немного закашлялась, глядя на Миллера.

– А то мы можем друг друга разбить, – объяснил он.

Больница пахнет дезинфекцией так же резко и остро, как уксус. Воспоминание, вызванное запахом, настолько сильно затягивает меня в прошлое, что, поднимаясь на лифте, я смотрю на пальцы, как будто ожидаю увидеть на них пятна краски. Конечно, они чистые, а руки – бледные и трясущиеся.

Миллер стоит рядом на небольшом расстоянии. Не касается меня, но загораживает от Феликса, который следовал за нами всю дорогу и сейчас устроился у стены лифта вместе с высоким мужчиной в черном бушлате. Пока ему хватает ума помалкивать.

Вера находится на этаже, выделенном под хоспис, в дальнем конце больницы. Я никогда не покидала Колорадо, практически не видела мира, но все равно точно знаю – это самое ужасное место на планете. Свет в коридоре тусклый, голоса приглушенные. Из палаты в конце холла выходит женщина-врач, она что-то сообщает папе, а потом уходит. Он застывает в дверном проеме, не поднимая головы.

Не знаю, что ожидает меня внутри. Не понимаю, как ноги несут меня к папе, но они идут сами. Неожиданно я оказываюсь возле него; он крепко сжимает мое плечо и говорит что-то Миллеру. Я не слышу или не хочу слышать.

В палате спит Вера. Там горят все лампы, и я вижу, как приподнимается и опускается под одеялом ее худая грудь. Я подхожу, сажусь на единственный стул возле кровати. «Запоминай, – кричит голос внутри меня. – Запоминай, запоминай, запоминай». Я вижу ее в последний раз. В последний раз мы дышим одним воздухом. Я разрываюсь между желанием запомнить все до мельчайшей подробности и желанием отвернуться, вообще не запоминать ее такой, какая она сейчас.

Ее рука лежит поверх простыни, и я тянусь, обхватываю пальцами ее тонкую кисть. Ее кожа прохладная и сухая. В какой-то момент я чувствую ее пульс, но тут же понимаю, что слышу свой собственный пульс – быстрый, лихорадочный – только свой.

– Как ты, малышка?

Я поднимаю голову. На папе джинсы и худи, в которых он ходит, сколько я себя помню.

– Что случилось? – спрашиваю я шепотом, как будто подробности ее состояния – рак с метастазами, тело, настолько ослабевшее, что уже как бы и не ее, – поддержат меня. Как будто что-то может придать всему этому смысл.

Папа не успевает ответить, потому что Вера вдруг охает. Я с ужасом оглядываюсь, но ее глаза по-прежнему закрыты. Аппараты вокруг начинают хором пищать, как будто рассерженно кричат: «Уходи, уходи, уходи!» Я встаю со стула, и тут же вбегают медсестры; они окружают кровать, и я больше не вижу Веру.

– Только один посетитель в палате, пожалуйста, – торопливо говорит одна.

«Уходи». Но я, словно окаменев, смотрю на спину одной из медсестер, будто надеюсь увидеть Веру сквозь нее.

– Ро, – произносит папа. Его голос звенит, как хрупкий весенний лед. – Подожди в коридоре. – Он кладет мне руки на плечи, подталкивая к двери. – Все в порядке, малышка. Подожди в коридоре.

Все не в порядке, и мы оба это знаем. Он берет мое лицо в ладони и целует меня в щеку, убирает прядь со лба, как у маленькой. Потом смотрит на Миллера и снова на меня:

– Иди.

Миллер замер в дверях. Он распустил узел галстука; пучок кинзы на булавке поник. Я не могу смотреть на его лицо, а выйдя в коридор, понимаю, что не могу смотреть вообще ни на что. У меня перед глазами все расплывается, стены наползают на дверь. Феликс с приятелем стоит у стены, я чувствую их взгляды и вздрагиваю, когда он протягивает ко мне руку.

– Бедняжка, – шепчет он, и слоги звучат в такт с писком аппаратов в палате.

Медсестры за дверью громко переговариваются, и я закрываю уши ладонями.

– Ро, – произносит