Дата Туташхиа - Маечабук Ираклиевич Амирэджиби

— Твоя правда! — Кучулориа произнес это так горячо, что Чониа впору было снова взяться за свое.

— Правда-то правда, только хотел бы я знать, в чем этот новенький виноват, раз припасы наши кончились и мы сидим зубы на полку. Ему-то что делать прикажете? — спросил Варамиа.

— Я знаю, о чем говорю, убогий ты человек, Варамиа! — отрезал Чониа. — Эти двое явились сюда вчера ночью. Думаешь, в хурджинах у них пусто? Так войди и скажи, так и так, все мы под богом ходим, давайте поделим, что нам бог послал, а кончится у нас, так придут же к кому-нибудь из вас, тогда и. ваше на всех поделим… А они вместо этого что делают? Я скажу тебе что — обжираются жареным и пареным, а рядом голодные лежат, животы у них сводит — так они еще расхаживают здесь… Я от их «здрасьте!» сыт не буду…

— Ну, хорошо, что же им делать? — опять спросил Варамиа.

— Будь в них хоть что-нибудь человеческое, хоть крупица ума в голове, они бы сделали, как я говорю. А то дождутся, я такое им устрою… Пусть только услышу, как они по ночам чавкают под одеялом… Не в первый раз… И видеть такое видел, и как быть с такими молодцами, тоже как-нибудь знаю. Можешь мне поверить.

— Прижмешь, говоришь, так что кусок в горло нам не полезет и мы свой чурек втихаря грызть будем? — засмеялся Замтарадзе.

— А вот увидишь, — подтвердил Чониа.

— Ну и силен, бродяга, уж как силен. В самую пору бежать нам отсюда, мать моя родная!

В комнате стало тихо. Я подошел к балконной двери, взглянул на своих зверьков и открыл было ее, как за спиной моей опять заговорил Замтарадзе:

— Если хочешь знать, нет у нас ничего, а если б и было, тебе с твоей дележкой и крохи у нас не вытянуть. Тебе это в голову не приходило?

— Что у меня выйдет, а что нет, увидишь сам! Чониа слов на ветер не бросает. Вам мясо жрать, а нам волком выть? Не будет вам этого!

— Послушай, друг, нет у нас ничего. Мы договорились с Хосро: он нас кормит, мы ему платим наличными. Чего ты от нас хочешь? Раз вы голодные, то и нам голодать?..

— Черта с два, такой, как ты, на это ни в жизнь не пойдет! А был бы на твоем месте человек, хоть мало-мальски стоящий, выход бы нашелся… И кончай канючить. От твоего нытья хоть беги отсюда.

— Вижу, тебе, подлецу, на тот свет захотелось…

— Ну, уж, на тот свет. Ты не очень-то губы распускай. На много тебя, падла, все равно не хватит. А если и хватит, какой тебе расчет? Мне в зубы дай раз, я и протяну ноги. И болтаться тебе на виселице — другого вместо себя не заставишь. Об этом тоже подумай, если котелок твой еще варит.

Замтарадзе промолчал. Горел огонь, и в тишине только хворост потрескивал.

Я вышел на балкон. Дата слонялся по двору вокруг i дома. Мне пришлось воевать в первую империалистическую. То, чем занимался Дата Туташхиа, на войне называется рекогносцировкой.

Я заглянул в бочку. Животные опрокинули банку с водой. Я налил воды и поставил банку на месте. Увидев меня, Туташхиа поднялся на балкон, постоял, понаблюдал за крысами и спросил:

— Один из них станет людоедом?

— Да.

— Наголодались уже?

— Наголодались, но до настоящего голода еще далеко. Нужно время, много времени, чтобы наступил настоящий голод.

Через час я пришел к Хосро завтракать. Дяди не было, его увезли к больному, а мне не терпелось рассказать о том, что творилось в палате и как голодали наши больные. Поев, я вышел на балкон. Вижу, Дата сидит на перилах, пригревшись на солнце, и читает. Надо было заниматься, я вернулся к себе и сел за стол.

Просидел недолго. Замтарадзе ткнул мне в спину пальцем и поманил к себе. Вижу, хочет что-то сказать, а не говорит.

— Чем могу быть полезен, батоно? — спрашиваю я его.

— М-м-м… Делать-то что дальше будем? — сказал он едва слышно.

Я понимал, что говорить надо шепотом, но — почему, взять в толк не мог.

— Слышал Отиа мой разговор с этим подлецом Чониа, как вы думаете?

— Нет, не слышал. Он во дворе гулял.

— Видите ли, — сказал Замтарадзе, подумав, — хоть и блевотина этот Чониа, а говорит правду. Мы тут обжираться будем, а им — голодать. Некрасиво получается.

— Мой дядя Мурман сам беден. Что имеет, тратит на больных и на лекарства для них. Столько людей ему не прокормить. Он одному Хосро за восемь месяцев жалованье задолжал. Отдавать нечем.

— Да я вам не о том, бог с вами! Я о чем думаю… Раньше случалось здесь, чтобы голодали? И что вы тогда делали?

— Право, не помню, чтобы такое бывало… Впрочем, если у вас есть деньги, купите со своим товарищем в складчину пуд кукурузной муки и немного сыру. Это обойдется вам недорого. И они будут сыты, и вам спокойно. А там придут к кому-нибудь из них, хоть немного да подбросят. Это будет проще всего.

— Я сам об этом думал, но мой товарищ ни за что не согласится.

— Почему?

— Это у него спросите.

— А как бы он поступил?

— Как поступил бы?.. Возьмет и не притронется к еде, пока у них не появится что есть. Так и будет, уверяю вас. Но сам помогать им не станет и мне не даст. Это я знаю наверняка. Такой зарок он положил себе и от своего не отступит.

Что мог я ответить?

В большую палату вошел Хосро, раздал лекарства и принялся за уборку.

— Есть в нашей деревне человек, — услышал я голос Квишиладзе, — был он на войне, с турками воевал. Ел, говорит, там шашлык из конины. Не такой он человек, чтобы врать, да я и сам думаю, а чем плох шашлык из конины? Ведь если прикинуть, чем кормят армейских лошадей? Травой, сеном, ячменем, овсом. Ничего другого и не дают.

— Про конину не скажу, не знаю, — это говорил Кучулориа, — а с дичью бывает: сразу ее не выпотрошат, она и даст запашок, подумаешь — испортилась, а