Дата Туташхиа - Маечабук Ираклиевич Амирэджиби

— Что-то происходит в бочке.

— Что? — спросил я спокойно.

— Одна крыса сидит посередине и, кажется, подыхает. Остальные — вокруг нее, сидят и смотрят… видно, ждут, когда сдохнет.

Неожиданности для меня в этом не было. Когда самая голодная крыса начинает издыхать, другие бросаются на нее и сжирают. Тут-то и надо запомнить, какая рванется первой. Ее надо будет беречь, холить, защищать. Когда все крысы бросаются на одну, между ними начинается драка, а в драке больше всего могут искусать ту, которая рванулась первой. От укусов она может ослабнуть, и ее съедят. Бывает, когда выводишь людоеда, гибнет даже последнее животное — укус не заживет, рана загноится, крыса и подохнет. Тогда, считай, весь труд пропал даром.

— Вот это уже настоящий голод, Отиа-батоно, — сказал я и отправился на балкон.

Туташхиа последовал за мной, но в бочке ничего интересного уже не было, только вместо семи в ней сидело шесть крыс. Одной из них достался хвост съеден-кого животного, и она лениво покусывала его. Увечья или укуса я не заметил ни на одной крысе, а это значило, что каннибализм в тот день не должен был повториться.

Дата Туташхиа уселся на перила и стал глядеть на море.

Когда я вернулся и сел за стол, из соседней комнаты послышался голос Варамиа. Он говорил размеренно и обдумывал, видно, каждое слово:

— Господин Мурман кормит нас и не вмешивается, он не говорит: вот вам на один раз, и больше не просите. К чему же нам спорить и ссориться? Если одному из нас не хватает, сварим побольше, и дело с концом. Зря ты говоришь, Квишиладзе-батоно, будто Чониа тебе кладет меньше, а другим больше. Обманывают глаза тебя, оттого и говоришь нехорошо. И ты, Чониа-батоно, не обижайся понапрасну. Бывает, у человека ум за разум зайдет, скажет не к месту, делу вред, а от твоей обиды и злобы он еще больше вреда натворит. Будешь упрямиться, так и выйдет. Ни к чему обиду копить и счеты сводить! Мелка ваша ссора — зачем она вам?

— Ты, часом, не поп, Варамиа? — спросил Чониа.

Варамиа опять переложил негнущиеся руки и повернулся на бок.

— Нет, не духовное я лицо, — сказал он, лежа ко всем спиной.

— Тогда кончай свои проповеди. Тебя не спрашивают, что делать!

Кучулориа громко рассмеялся — смех был такой, что и Чониа, и Варамиа — каждый из них — могли подумать, будто Кучулориа на его стороне.

В полдень Чониа поставил котел на огонь и отмерил муки, как всегда, на четырех человек. Я уже подумал, что он отказался от своей угрозы. Но ошибся. Толи оттого, что Чониа и так уже решил ничего не давать Квишиладзе, то ли оттого, что Квишиладзе перед тем, как Чониа начал раскладывать гоми по тарелкам, пошел рассуждать уже и вовсе ни к селу, ни к городу — отчего не знаю, но Чониа поделил еду на три, а не на четыре доли.

А сказал Квишиладзе вот что:

— Варамиа-батоно, по тебе видно — человек ты толковый. Вот и скажи. Евангелие учит нас, утопающему Протяни руку и вытащи из воды. А ведь в жизни все не так было. Слышал я, будто тот, кто веру и евангелие выдумал, однажды сам тонул, а тот, для кого он веру и евангелие выдумал, шел мимо. Жалко ему стало тонущего, он и протяни ему руку и вытащи его из воды. А спасенный-то взял и съел своего спасителя, как цыпленка. Конечно, что написано в евангелии и чему вера учит, человеку знать надо, но поступать он должен наоборот: увидишь, утопающий вылезает уже из воды, ты его ногой обратно, пусть себе тонет, а то выберется, отдышится и тебя же съест.

Варамиа собрался было ответить, но, заметив, что Чониа Квишиладзе не дал гоми, приподнялся и сказал:

— Возьми, Квишиладзе-батоно, мой гоми, съешь половину, а после и меня покормишь.

Чониа ухмыльнулся.

Квишиладзе ни в какую — умру, говорит, а не притронусь. Варамиа от своего не отступает: не возьмешь, тогда и я есть не буду. Но Квишиладзе ни с места.

Кучулориа съел свою долю и говорит Варамиа:

— Я уже поел, повернись, я тебя покормлю.

Варамиа отказался. Кучулориа упрашивал, увещевал — напрасно, Варамиа ни в какую. Так и не стал есть. По правде говоря, милосердие Кучулориа отдавало фальшью. Он вроде бы и хотел, чтобы Варамиа поел, но и против не был, чтобы Варамиа до еды не дотронулся.

— Не будешь есть, Варамиа-батоно, остынет твой гоми, весь вкус пропадет, — Кучулориа ткнул пальцем в миску Варамиа.

— Он уже не мой, — сказал Варамиа.

— Если не твой, тогда ничей… — Кучулориа взял гоми и быстро задвигал челюстями — видно, боялся, что Варамиа передумает и попросит миску обратно.

На том и кончилась перепалка.

— Это гоми их погубит. Увидишь, — шепнул Замтарадзе Туташхиа.

— Видно, так тому и быть, — ответил Туташхиа. — Все от набитого брюха. Они обречены.

Замтарадзе не понял, что хотел сказать Туташхиа, и знаком попросил его объяснить.

— Сюда бы Сетуру с его девятью именами, хоть плохонькую надежду этому люду подбросить… А можно и не надежду… Нашлась бы добрая душа, подбросила к их гоми и сыру ткемали, они бы и успокоились — на время. На время, — говорю я.

— Как бы, Бесо-батоно, — добавил немного спустя Дата, — не попасть бы нам в тот же переплет, что и на Саирме. Боюсь только, что другого такого лазарета тебе не найти. И куда нам тогда деваться?

Что подразумевал Дата Туташхиа, я не понял, но Замтарадзе покраснел, как мальчишка. Кто накормил большую палату, Дата Туташхиа уже не сомневался.

— Они есть хотели, что же мне было делать? — промямлил Замтарадзе.

— Ты их накормил, они и взялись друг друга сжирать, — сказал Туташхиа. — Нечего было к ним лезть…

Вечером Чониа опять приготовил гоми. На этот раз он и Варамиа ничего не дал. Старик молчал, но Чониа сам пустился в объяснения.

— Ты все равно не ешь, я и не стал тебе варить. Чего сам не хочешь, того пусть господь тебе и не отпустит.

— Вы поглядите на этого попрошайку! — возмутился Квишиладзе. — Ладно, ты на меня окрысился. Но что тебе, пес ты бессовестный, от бедняги Варамиа надо? Он мне свою долю предложил — ты за это на него взъелся? А ты забыл, как он для тебя последнего куска хлеба не пожалел? Ты пищим сюда приполз, тебя накормили, а теперь ты