Дата Туташхиа - Маечабук Ираклиевич Амирэджиби

— Квишиладзе-батоно, — прервал его Варамиа, — ты не забывай: поделиться последним куском — это не благодеяние и не добродетель. Это человеческий долг. Поймешь это — попрекать не будешь, а совесть твоя будет чиста. Все наши размолвки отойдут, забудутся, а ты сколько раз вспомнишь про свои попреки, столько раз и покраснеешь, и тяжесть будет на душе твоей. Не надо так говорить больше.

— Этот бандит обдирает нас и не краснеет, а мне-то чего краснеть?

— Воздержись от того, о чем после жалеть придется. Потерпим. Придут же к кому-то из нас. Раньше или позже, а придут, — увещевал Варамиа.

— Ну, болтайте, болтайте, сколько влезет, — сказал Чониа уверенно и спокойно, и тут я вспомнил, что через два дня он должен встретиться с квишиладзевской Цуцей.

В палату вошел Хосро с коробкой лекарств, и перебранка замолкла.

— Смотри, Чониа, — сказал Хосро, раздав лекарства и собираясь уходить, — как бы не узнал Мурман о твоих делах, а то попросит тебя из лазарета.

Квишиладзе фыркнул.

— Чего смеешься, свинья! — оборвал его Чониа.

У Кучулориа испуганно забегали глаза, он поднялся, постанывая.

— Господи, никогда так живот не болел. И чего я такого съел?

— Был бы я на ногах, ты бы узнал, кто здесь свинья! — рявкнул Квишиладзе.

Держась за живот, Кучулориа убрался на балкон.

— Живот заболел у этого прощелыги! — сказал Замтарадзе и, приподнявшись, поглядел в окно на балкон. — Стоит себе, ухо в дверь воткнул.

— А откуда Хосро все узнал? — тихо спросил Туташхиа, и я уловил в его голосе упрек Замтарадзе.

— От меня, но и без меня он уже обо всем догадывался, — сказал я. — Хосро — мудрая голова. Кто-то должен вправить им мозги, иначе они кости переломают друг другу или еще чего-нибудь похуже… Жалко все-таки.

— Себя пожалеть надо — смотреть приходится на их непотребство, — сказал Туташхиа. — Они делают, что им положено, без этого им жизнь не в жизнь.

— Ты вот что, Чониа, — громко сказал Хосро, — пропускай мимо ушей, если кто тебя обидит. Ты здоровее, других, ты и помогай всем. А вы тоже держите себя в руках! Скучно, конечно, — каждый день друг на дружку глядеть, вот и дрязги. Но это искушение. Не поддавайтесь ему.

— Хосро-батоно, — сказал Чониа, — никто мне на надоел. И Квишиладзе этот, сукин он сын, или кто другой, плевать я хотел на все обиды. Худо мне, слаб я. Котел и мешалка не по силам стали. Скажете мне — бросься, Чониа, в воду, пойду и брошусь. Если завтра с утра будет мне так же худо, как сегодня, не сварить мне гоми. Клянусь могилами родных на земле и богом на небе — не вру.

Скрипнула балконная дверь, и в притихшую палату вошел Кучулориа.

— Ладно, не будем столько хлопот доставлять Хосро, — сказал он, будто и не выходил из палаты. — Может, и правда, совсем ослаб Чониа. В последнее время мне полегчало. Я буду варить. Что поделаешь, всяко в жизни приходится.

— Вот и дело. Давай, Кучулориа, берись за котел, — Хосро улыбнулся лукаво и вышел.

— Вернул себе Кучулориа котел, мешалку и корочеку, — отметил Замтарадзе. — Сменился губернатор.

Прошло около часа. Кучулориа поднялся и объявил:

— Мурман приказал вам кормиться как следует. Все, конечно, слышали? Варить буду я, но делить, Квишиладзе-батоно, будешь ты, не беда, что без ног остался. И чтоб никто не спорил… припасы общие, и ведать надо сообща.

Решительный тон Кучулориа и новая совместная де-лежка возымели свое действие. Все ели с удовольствие ем, кроме Варамиа. Он открывал рот, когда Квишиладзе подносил ложку, жевал отрешенно и плакал.

На другой день Туташхиа сообщил мне, что в бочке назревает новый каннибализм. Абраг с таким усердием помогал мне выводить людоеда, будто был моим компаньоном.

— Куджи-батоно, они оголодали и пожирают друг друга — это все понятно. Но вы говорили, что людоеда можно вывести и обжорством. Будь они сыты, как же тогда?.. Вот чего я никак не пойму.

— Сытыми-то они будут, но эта сытость — от одной пищи: от кукурузы, к примеру, или от пшеницы, все равно. Когда они наедятся до отвала и раздобреют — надо бросить им кусочек прокопченной свиной кожи. Кто посильнее, тот и захватит этот кусочек, но съесть не сможет — кожа жестка, как камень, и выпустить ее тоже не выпустит — уж очень заманчиво пахнет. Этот запах и притягивает всех. Хозяин этого ошметка, хоть убей, другой крысе его не уступит. В конце концов крысы сообща нападают на того, кто захватил копченость. Начинается драка, и в драке хоть одну крысу да съедят, а кожица опять кому-то одному останется. Придет потом и его черед — и так одна крыса за другой…

Все это хорошо, на Завтра предстояла встреча Чониа с квишиладзевской Цуцей, и это самое важное! Я и так прикидывал, и эдак — что делать, как быть? Не поверите, но настолько меня все это волновало, что уснул я далеко за полночь. Проснулся, едва светать начало. Ни плана, ни решения в голове моей так и не сложилось. Все произошло само собой. Я позавтракал, поймал своего Фараона, сунул его в карман и понес в Поти продавать.

Продал я его довольно быстро, почувствовал голод и зашел в духан. До прихода Цуциного поезда оставалось часа два. Надо было торопиться, чтобы прийти к месту свидания пораньше, а то Чониа обогнал бы меня, и мне тогда ни скрыться, ни спрятаться. Успел я вовремя, все обошел, осмотрел и тихонько подкрался к тому самому месту. Чониа еще не было. У обочины в ольховнике, вижу, много-много дров разбросано, я собрал их и сложил маленький сруб, внутри которого можно было даже лечь. Снаружи забросал поленьями помельче — ищи, не найдешь. Устроился хоть куда, одно меня беспокоило: чтобы Чониа и Цуца Квишиладзе расположились так, чтобы было слышно их, а видно оттуда было на версту.

Был конец декабря или начало января. Ветры в это время года — с моря. Дуло, но все равно было тепло.

Вскоре появился господин Чониа. Видно, он хорошо знал, когда придет поезд, да и на такое дело шел, похоже, не первый раз — шагал он важно, как индюк, уверенный в себе и в успехе. Сначала он поглядел на дрова. Потом перешел на другую сторону дороги, где был кустарник, и сел на камень. Видно, заднице его стало холодно, он вернулся на мою сторону, выбрал полено, подложил под себя и уселся на то же место. Еще