Дым над тайгой - Станислав Васильевич Вторушин

Еланцев то ли намеренно, то ли случайно сдвинул книгу и Остудин снова увидел фотографию женщины. Она смотрела на него холодно и открыто. «Жена», — тихо сказал Еланцев, перехватив взгляд Остудина.

— Вы разведены?

Еланцев уперся в Остудина колючим взглядом. Его удивило, что нового начальника успели уже посвятить в чужие семейные дела. Он хотел узнать — кто? И вдруг по наитию, а может, высчитав, не спросил, а заявил утвердительно:

— Краснов постарался опередить всех?

— Я в чужие семейные дела не лезу, — сказал Остудин, отвернувшись. — Да сейчас, по-моему, ни у тебя, ни у меня нет особого желания говорить о них.

Еланцев согласно кивнул.

Остудин снова посмотрел на карту, в левом верхнем углу которой черным контуром была обведена Моховая площадь, и сказал:

— Нам с тобой надо будет слетать к Вохминцеву.

— Я хоть завтра, — ответил Еланцев.

— Завтра я не смогу. Надо кое с чем разобраться здесь. А вот через пару дней обязательно слетаем. Надеюсь, там ничего до этого времени не случится?

— Думаю, что нет, — сказал Еланцев и опустил глаза, остановившись взглядом на фотографии.

Остудин вышел. Мысль о семейных делах Еланцева сразу ушла на второй план. Покоя душе не давала скважина на Моховой. «Неужели все-таки получим нефть?» — думал он, ворочаясь ночью на кровати. Сон не шел. В середине ночи он встал, шлепая босыми ногами, прошел к столу, на котором лежали сигареты, на ощупь нашел их, закурил. Но, сделав несколько затяжек, погасил сигарету и снова лег.

Утром, не заходя в свой кабинет, направился на радиостанцию. Никаких вестей от Вохминцева не было. Радист успокоил его:

— Я тут сижу неотлучно. Если бы что случилось, нам бы сообщили сразу, — сказал он. — Таков порядок.

«А ведь он прав. И нервничаю я совсем зря», — подумал Остудин. Он вышел из конторы и, сев в машину, попросил шофера отвезти его к Оби. На льду залива, врезающегося в берег, его внимание привлекла одинокая фигура рыболова. Он попросил Володю подвернуть. Его интересовал не улов и тем более не досужая беседа. Его интересовала прочность льда. Не доезжая до рыбака метров тридцать, остановил машину, пошел пешком. Рыболов, оторвав взгляд от лунки, с недоумением смотрел на непрошеного гостя. Остудин, скользя сапогами по льду, подошел к нему, спросил:

— У вас это одна прорубка?

Вместо ответа рыбак вдруг напрягся, резко дернул вверх удочку и начал выбирать натянувшуюся, словно струна, леску. Через несколько секунд на льду затрепыхался крупный полосатый окунь. Сняв его с крючка, он повернулся к Остудину:

— Вы о чем-то спрашивали?

— У вас, говорю, это одна прорубка?

Удильщик с недоумением посмотрел на Остудина. Сразу было видно, что человек никогда не занимался рыбалкой.

— Нет, конечно. И на глыби есть, и на мели. Пока хорошего окуня вытащишь, от пешни спина взмокнет.

Остудин заглянул в ближнюю лунку. Матерый лед, уходя в провал, голубел, насколько видел глаз. «Середина марта, а по льду еще можно ездить на тракторах, — подумал Остудин. — Говорят, ледоход здесь начинается в середине мая. А когда появляются забереги?»

Подойдя к машине, спросил об этом у Володи. Тот ответил неопределенно:

— Вроде перед ледоходом и появляются.

Остудин усмехнулся:

— С таким «вроде» тебе, брат, на печке место, а не за рулем. Для водителя ледовая обстановка — таблица умножения.

— Для ледовой обстановки есть метеорологи, — сказал Володя таким тоном, что Остудин не понял — отшучивается человек или обиделся на справедливое замечание.

С берега Оби Остудин поехал в ремонтно-механический цех, затем зашел к электрикам и на склад цемента. И везде свои проблемы, везде жалобы на нехватку то одного, то другого.

Когда вернулся в контору, еще на лестнице услышал шум в своей приемной. Вслед за ним раздался женский визг. Перескакивая через ступеньки, Остудин влетел на второй этаж и рывком открыл дверь. Приемная выглядела необычно.

На стуле, прислонившись к вешалке, сидел мужчина лет сорока. Его голова безвольно клонилась вниз, тонкую шею в два оборота окутывал шерстяной клетчатый шарф. Один конец шарфа был засунут за пазуху, другой уходил за спину. Мужчина явно впадал в дрему и, казалось, был безучастен к тому, что происходило вокруг.

На пороге остудинского кабинета стояла щупленькая Машенька, широко расставив ноги и упершись руками в дверные косяки. Ее пытался схватить здоровенный парень в черном расстегнутом полушубке. Маша не давалась. Но он все-таки ухватил ее за отвороты жакета и, приподняв над полом, стремился отставить в сторону. Испуганным визгливым голосом Маша кричала:

— Отпусти! Кому говорю, отпусти!

Увидев Остудина, совсем по-детски пожаловалась:

— Роман Иванович, чего он...

Остудин всю эту странную картину охватил одним взглядом и, как всегда бывает в таких случаях, не раздумывая, бросился в свалку. Схватив парня за воротник полушубка, он резко дернул его на себя, тот выпустил Машеньку и, повалившись на Остудина, чуть не сбил его с ног. Он едва успел отскочить в сторону. Парень, стукнувшись боком о стол, остолбенело остановился. Остудин шагнул к Машенькиному столу, придвинул стул и, по-хозяйски усевшись на него, властно спросил:

— Мария Григорьевна, что здесь происходит? Что это за люди?

Машенька, одернув жакет, в мгновение ока стала ответственным человеком, которого необычное событие только отвлекло, но не выбило из колеи.

— Он за какой-то запиской пришел, чтобы ему водку продали. К вам в кабинет рвался, — торопливо, но обстоятельно объяснила Машенька. — Я ему говорю, начальника нет, а он вцепился...

— Ты пока зайди в мой кабинет, приведи себя в порядок, а я поговорю с посетителями.

Остудин подвинулся, Машенька взяла из ящика стола свою сумочку и скрылась за дверью кабинета. Все это время парень в полушубке стоял и слушал, чем закончится разговор начальника с секретаршей. Внезапное появление Остудина и его резкий выпад оказались для него неожиданными.

— Как фамилия? — спросил Остудин, снизу вверх посмотрев на парня. Он специально не поднимался со стула, давая посетителю понять, кто здесь настоящий хозяин.

— Семен Лоскутов, — ответил парень. К удивлению Остудина, он не был пьяным. Если и выпил, то только слегка.

— С ним пил? — Остудин кивнул в сторону сидевшего.

— Я одеколон