Люди, которых нет на карте - Евфросиния Игоревна Капустина

совместной жизни стала слишком толстой и перестала помещаться с ним в одной кровати, спать уже неудобно. Но с магазином она отлично справляется, помнит, где что лежит, и умеет продать городским покупателям рыбу побыстрей да подороже. Поэтому теперь у Даяны две мамы – одна постарше, другая помладше. Так и живут они все вместе, дети обеих женщин спят вместе, мамы готовят детям вместе – так полегче как-то.

Знает, что у старшей четырнадцатилетней сестры, которую родила старшая мама, – есть тридцатилетний парень. И сестра хочет уехать с ним на мотоцикле, потому что ей надоела толпа рыбаков, которые приходят в магазин покупать газированную воду (за неимением нормальной пресной), чтобы было чем утолить жажду во время рыбалки, и подшучивать над её попой. А ещё потому, что ей надоело спать в одной душной кровати с ещё семью младшими братьями и сёстрами.

Знает, как помыть в уличной раковине и посуду, и обкакавшуюся младшую сестрёнку Татьяну.

Знает ещё кое-что, хочет показать, очень секретное. Манит меня пальчиком за синее тоненькое одеяло – дверь в общую спальню. Ныряю за ней следом в синевато-жёлтый, словно кипячёный, воздух спальни. Пахнет вялеными банановыми шкурками, дизелем и потом. Практически всё пространство занимает огромный деревянный настил, застланный простынями и одеялами, – это и есть кровать. За изголовьем лежит лодочный мотор – вот откуда пахнет дизелем! Всякий раз мотор с лодки нужно снимать и прятать, чтобы не украли.

Даяна усаживается на кровать, манит меня к себе. Шепчет на ухо:

– Я хочу фотографию в моей комнате…

– А почему ты говоришь шёпотом?

– Потому что папа с младшей мамой делают секс…

Тычет пальцем вправо. Там примерно четвёртая часть кровати отгорожена другим одеялом – спальня взрослых. Из-за одеяла поочерёдно высовываются то мужские, то женские ноги, слышится возня и липкие шлепки кожи о кожу.

– Даяна, наверное, нам лучше сейчас не делать фото… Давай пока погуляем?

– Но я хочу сейчас!

Из-за одеяла-занавески показываются взлохмаченные чёрные волосы и такие же чёрные глаза женщины, мамы Даяны.

– Да ничего страшного, сделайте ей фото сейчас. Только нас не снимайте.

Занырнула обратно за одеяло. Возня продолжилась.

Сделали с Даяной фотографии и пошли гулять. Чтобы случайно ничего больше не узнать.

Вечер, восьмой час. Все волонтёры расползлись по кроватям: кто с книжкой, кто с сериалом, кто со слипающимися глазами. Скоро спать.

Слышу крик Орландо, громкий, от центрального входа в клинику кричит. Выскакиваю из кровати, помня о первом правиле работы фотожурналиста. Сначала достаю камеру, потом уже бегу на крик, на ходу прикрепляя бленду.

Орландо попеременно то топочет ногами по бетонной дорожке у двери, то ковыряет мачете щель между порогом и фундаментом. Рядом с его ногой на дорожке в конвульсиях бьётся белёсая ящерка. Оказывается, чёрная змея (их здесь зовут «бибора») укусила ящерку и, испугавшись звука открывающейся двери, нырнула под здание клиники. Он только успел заметить, в какую именно щель провалился двадцатисантиметровый шнурок.

Ящерка умерла через несколько минут. Положили её на мачете, поднесли к лампе, рассмотрели следы укуса. Говорят, человек от укуса этой змеи умирает за двадцать минут, максимум за тридцать. А у нас ещё, как на грех, вообще всё противоядие закончилось, и новое Коста-риканский институт не успел доставить.

Ждали, когда змея выползет обратно, около часа. Не дождались, ушли спать. Спали плохо. Боялись, что заползёт в клинику и наступим. Светили под ноги чаще обычного, потолок и унитаз тоже на всякий случай проверяли. Но обошлось, не вылезла. Этой ночью обошлось.

– До́ктора, я хочу жить в клинике с вами!

– Но в клинике нельзя жить – это же не дом…

– А дом у тебя есть, до́ктора?

– Да, но он не здесь, а далеко, в России.

– Я хочу поехать с тобой в твой дом и быть твоей внучкой.

Четырёхлетний тёплый кудрявый клубочек прижимается ко мне, обхватывает ручонками за шею и клубочится на моих коленях. Сопит и хлюпает носом. Теперь по коже течёт мой пот вперемешку с девчачьими сопельками и слезинками.

Я в свои двадцать шесть для неё больше бабушка: по местным меркам уже старовата для материнства. Потому что её маме пока что нет и девятнадцати. Девочка не понимает, что такое фотограф, для неё все люди в форме с красным крестиком – врачи. Она отрывается от моей шеи, поднимает на меня припухшие янтарно-чайные глазёнки.

– Возьмёшь меня к себе домой, до́ктора?

– Нет, не могу взять тебя с собой, прости.

Хнычет ещё пару минут в кулачки, размазывает по щекам грязь и конфетные липкие слюни.

– А в телефон хотя бы дашь поиграть?

– Поиграть в телефон дам, держи.

Всё ещё всхлипывая по инерции, листает фотографии в моей галерее, что-то тихонько бурчит себе под нос. Находит мою фотографию – стою в джунглях с травинкой в зубах, смеюсь. Малышка долго смотрит, потом показывает снимок:

– Ты тут красивая, очень красивая.

Утыкается обратно в мою шею. Минут через пятнадцать засыпает. Отношу её внутрь двора, кладу в гамак. Ухожу тихонечко, ступая на цыпочках. Чтобы не разбудить сопящую кудряшку и, главное, не говорить с ней снова о доме, в который она так сильно хочет.

Конец недели совпал ещё и с концом месяца, так что в клинике закончились почти все продукты. Долго хранящиеся мы закупаем один раз в месяц, овощи и фрукты – раз в неделю, их в запас не взять, портятся за несколько дней на тропической жаре.

Начало октября встретили с половинкой стакана риса, стаканом сахара, кофе на донышке банки; ещё были пол-литра пальмового масла, стакан сухого молока и половина кулька фасоли. Грустно покопались в продуктовых ящиках, отыскали горстку каменных звенящих кукурузин.

Мария отняла кукурузины, налила в алюминиевую кастрюлю масло, раскалила его и высыпала туда зёрна, накрыла крышкой. Под гулкое потрескивание из кастрюли и звонкое переговаривание кузнечиков за окном Мария рассказала, что отшелушенные от початка сухие зёрна кукурузы называются «паломитос», а свежие цельные початки зовутся «элотес». Второе я знала, а вот первое – новое испанско-никарагуанское слово в копилку, в Гватемале эти же зёрна звали просто «маис», а тут по-своему.

Кастрюля замолчала, из неё запахло жареными семечками вперемешку с абрикосовым вареньем. Паломитос готовы. Мария высыпала растрескавшиеся белые облачка в тарелку, разделила на ровные четыре части – каждому из нас.

Хрустели самодельным попкорном и играли в домино. Есть хотелось уже чуть меньше, или так просто казалось из-за того, что живот сводило теперь не от голода, а от смеха над нашими повторяющимися партиями в ничью. Ничья, кстати, здесь зовётся