Прощай, Анна К. - Лера Манович

Оказывается, большую часть своей жизни прабабушка собирала и солила грибы. Видимо, она это делала очень тайно. Потому что я ее дальше лавочки во дворе никогда не видела. И там, у лавочки, она и нашла однажды бледную поганку, которую упорно пыталась бросить в бульон, когда мама варила суп. Видимо, разговор о грибах, как и покупка кваса в первый день, был призван продемонстрировать российский колорит.

Я сначала пыталась переводить Пиусу этот бред, но степень его содержательности была одинаковой на известных мне иностранных языках. Мы с ним просто сидели и улыбались. Пиус довольно быстро врубился в шизу Ивановны и бойко отзывался на имя Йозеф. Но когда прабабушка попыталась завлечь его в свою комнату, вежливо отказался.

– В доме три женщины разной степени безумности, и все бегают за одним немцем, – пошутила мама.

– Твоими стараниями других мужчин в доме нет, – заметила я.

– Тебе не кажется, что он распоясался? – спросила мама.

– Он ведет себя, как остальные, – сказала я. – Только по-мужски.

– А по-моему, это хамство – делать замечания хозяйке дома, – заявила мама.

Пиус отбил у нее охоту к вечерним рюмкам всего одной репликой. Он обратился ко мне, но маме хватило ее забытого немецкого, чтобы понять. Пиус спросил:

– Ist deine Mutter krank?

На этом мамина любовь к нему закончилась. Она у нее вообще очень хрупкая. Одно неверное слово – и всё. Ты в черном списке. Папа продержался удивительно долго.

Теперь мама убирает, готовит и наконец-то ведет себя так, как и подобает женщине ее возраста.

Но, кажется, она стала выдыхаться.

Сегодня, орудуя в туалете унитазным ежиком, она громко сказала:

– Все такие, блядь, творческие! Унитаз некому почистить!

Это был явно камень в мой огород. Мы с Пиусом в этот момент делали его задание по русскому языку. Пиус усмехнулся. Судя по всему, слово «блядь» ему было знакомо. Он пошел и спросил маму не без ехидства:

– Can I help you?

– No, you are our guest! – не без ехидства ответила мама.

Эх, поживи Пиус у нас месяц, он бы превратил нас в людей – приучил убирать дома и говорить по-английски. За последнее время мы с ним подружились. Но уже через три дня немцам предстояло ехать назад. Наши так задолбались изображать приличных людей, что считают дни.

Несмотря на обаяние Пиуса, я тоже устала. Трудно жить в одной квартире с человеком, которому хочешь понравиться. Если он тебя любит – тогда другое дело. Тогда, наверное, можно и расслабиться.

Нас отпустили раньше, и я на всякий случай позвонила маме:

– Ма, мы скоро придем! Ты обед готовишь или опять сидишь в фейсбуке?

– Готовлю-готовлю. А как спросить по-немецки: будете суп, который ели вчера?

Мама окончательно выдохлась и заболела, а Пиус, как специально, притащил из школы приятеля. Того самого несчастного немца, который жил за шкафом в однокомнатной квартире и, видимо, тоже выдохся. Довольно противный мальчик. Мы развлекали его как могли и были счастливы, когда он свалил. Зато мама написала отличный пост:

«Все в голове сочится и хлюпает, а в соседней комнате шепчутся на немецком два чем-то недовольных мальчика. И я беру в руку пилотку с советской звездочкой, стучусь к мальчикам, показываю пилотку и спрашиваю:

– Do you want this souvenir?

Мальчики отрицательно мотают головами.

Я надеваю пилотку себе на голову и спрашиваю:

– Do you want pizza?

Мальчики улыбаются и одобрительно кивают.

И я бреду в пилотке на кухню, как последний оставшийся в живых солдат, которому не с кем разделить радость.

Включаю духовку и долго грею руки».

Наши решили устроить вечеринку по поводу отъезда немцев. Не уверена, что немцам это нужно. Мне кажется, они, как и наши, уже считают дни и часы.

С погодой им не повезло. Не припомню, чтоб в октябре было так холодно. Мы подарили Пиусу папину толстовку с начесом. Папа ее почти не носил, потому что ему постоянно жарко. Толстовку ему покупала мама. Ему вечно не подходили вещи, которые она покупала, и он всегда кричал:

– Ты знаешь меня столько лет! Разве такое может мне понравиться?!

Пиусу толстовка очень понравилась и точно подошла по размеру. Я видела, как он на перемене хвастался другим немцам. Мама говорит, что немцы живут скромно, жрут одни сэндвичи с джемом и покупка какой-нибудь шмотки или обуви для них целая история. У нее был однокурсник, который потом эмигрировал в Германию. И она как-то в турпоездке побывала у него в гостях. Денег в советские времена меняли мало, мама все потратила на вещи для нас, и питаться в кафе было не на что. Она надеялась пообедать в гостях. Но там ей предложили чашечку кофе и печеньице.

– Может, это твой однокурсник жмот, а не все немцы, – сказала я.

– Нет. Просто это европейский стиль, – сказала мама.

Хорошенький стиль, когда человек голодает в чужой стране.

* * *

Мы в школе тоже устроили вечеринку в европейском стиле: три большие пиццы и кока-кола. И всё. Правда, потом прибежала чья-то сердобольная бабушка с целым кульком пирожков. Еще горячих.

Я решила не наряжаться, как другие девочки. Мне кажется, когда по девочке заметно, что она хочет нравиться, это выглядит жалко.

Мальчики уплетали пиццу за обе щеки и ржали. Девочки стояли группками и шушукались. Ждали танцев.

Пиус отлично танцует. Но когда заиграла медленная музыка, он отошел к стене. Блин! Наши отношения в последнее время наладились, и я была уверена, что он меня пригласит. Мерзкая немецкая морда. Хотя другие немцы тоже сами никого не приглашали, но не отказывались танцевать с девочками.

Я уже решилась сама пригласить Пиуса, но меня опередила Каширских.

Они топтались как идиоты. Пиус пытался что-то спрашивать, но у Каширских по английскому еле-еле четверка, не говоря уже о немецком. Видимо, она собиралась общаться с Пиусом на языке любви. Мне даже стало жалко ее – такой растерянный был у нее вид.

После Каширских приглашать Пиуса уже не хотелось. Я подошла к столу и съела кусок пиццы. Мама всегда говорит «расти жопа, расти жопа». Хотя сама же утверждает, что внешность в жизни не главное.

Я уже примеривалась к пирожку, когда подошел Пиус и сказал:

– Let's go home.

Как будто мы пара.

– What happened?

– Nothing. I'm just tired.

Когда мы выходили, к нам подскочили Егорова и Каширских с выпученными глазами:

– Вы куда?

– Куда надо, – сказала я. – А что, нельзя?

– Auf Wiedersehen, – сказал Пиус.

Видели бы вы их лица. За одно это я буду благодарна Пиусу