Прощай, Анна К. - Лера Манович

Домой мы шли молча. Пиус мог бы и сказать чего-нибудь. Казалось, он боялся меня обнадеживать. Думал, я совсем дура и не понимаю, что ловить нечего. Молчание становилось тягостным. Я спросила, во сколько завтра автобус. Пиус сказал, что в полдесятого. Но приходить велели к девяти.

У меня возникло странное ощущение, как будто у нас любовь, и Пиус завтра уезжает на фронт, и мы никогда больше не увидимся. Я даже остановилась.

– What happened? – спросил Пиус и впервые заглянул мне в лицо.

Но разве можно было ему это объяснить.

Мама сидела за компьютером, строчила что-то в «ворде».

– Есть будете? – спросила она.

– Нет, мы сыты, – ответил Пиус.

– Я бы чего-нибудь съела, – сказала я.

– Ну так открой холодильник и съешь! – сказала мама, не отрываясь от монитора.

– Что ты пишешь?

– Отстань!

Но я все-таки глянула на экран компа, когда она ходила курить. Ха! Там было уже шесть страниц.

Всю ночь Иоановна курсировала с ходунками по коридору и мешала спать. Видимо, предчувствовала расставание.

Давно замечала, что ничто не работает так стабильно, как закон подлости. В день отъезда немцев выглянуло солнце и заметно потеплело. Немцы, привыкшие за прошедшую неделю мерзнуть, потели в шарфах и куртках в школьном дворе. Мы подвезли Пиуса на нашей старой машине, предварительно вытащив из нее драный стул. Пиус взял чемодан и пошел к своим.

Егорова плакала. Она вообще истеричка. Ей вдруг стало жаль, что она так ни разу и не смогла нормально поговорить со своим немцем. Я отошла в сторону и ждала, когда немцы наконец уедут. Терпеть не могу долгие проводы. Мимо с гнусной мордой прошел Кобяков и пропел в мою сторону:

– Ка-а-андуктор не спеши-и-ит, кандуктор пани-ма-а-ает…

Я показала ему фак.

Уже у автобуса все принялись обниматься. Мама подошла к Пиусу, он смущенно похлопал ее по спине и сказал.

– Спасьибо за все, будте добры.

Не знаю, оговорился он или сказал это, понимая смысл, но пожелание быть доброй было в случае мамы очень уместным.

Я решила к нему не подходить, хватит одного представителя от нашей шикарной семейки. Когда немцы уже начали залазить в автобус, Пиус подошел сам, очень крепко меня обнял и сказал:

– Женья, ти классный. Энд… – Он хитро посмотрел на меня. – Ю а квайт претти.

И этот засранец повторил кобяковский жест, показывая, какая у меня грудь! Пусть катится, немчура.

Без Пиуса в квартире стало пусто. По инерции мы продолжали вести себя прилично и пообедали со всеми приборами и со скатертью.

Иоановна растерянно ползала по комнатам и кого-то искала.

– Где Иосиф? – спросила она нас.

– Уехал, – сказала мама.

– Куда?!

– В Германию.

– В Германию? Какое горе, – покачала головой Иоановна.

В каком-то смысле она была права.

– Хочешь, порисуем что-нибудь три-дэ-ручкой? – предложила мама.

– Ты опоздала с этим предложением лет на десять, – ответила я.

– Тогда давай пригласим в гости папу, – сказала мама.

– Это вы сами решайте. Зачем мне нарушать ваше личное пространство?

Я вошла в комнату Пиуса, то есть теперь снова в свою комнату. Этот балбес забыл в комоде полотенце и трусы. Трусы были чистые – и на том спасибо.

Еще он забыл свои гомеопатические шарики в пузырьке. Там было написано что-то про Вальдорф. Мама сказала, что вальдорфские методики были разработаны для умственно отсталых. Мне плевать. Я теперь кладу под язык эти шарики, когда мне особенно грустно. Лежу в кровати, в которой еще недавно спал Пиус, и чувствую, как они растворяются во рту. И еще я вытираюсь его полотенцем.

Недавно я убирала в комнате и нашла немецкие сказки, которые мама подарила Пиусу и потом спрятала. Мне стало жаль, что он их не увез. Вряд ли я буду их читать. Хотя и он вряд ли стал бы их читать. Дедушка вечно покупал мне всякую муть зеленую, а не то, что я просила.

Иоановна опять впала в безумие и все время ругается с воображаемым Иосифом. В общем-то жизнь проходит.

Мама написала роман, в котором наврала по полной программе про них с Пиусом. Хоть бы подумала, что у нее есть дочь, которой не особо приятно все это читать. Но я рада за нее – роман взяли в какой-то толстый журнал. Теперь я знаю, что все романы – это даже хуже, чем выдумка. Это наглое вранье. Хотя у мамы есть парочка очень смешных мест.

Эти дуры Каширских и Егорова предлагают мне деньги за трусы Пиуса. Чувствую себя вдовой Джона Леннона.

В Дрезден я не поехала. Папа сказал, что сам меня свозит и все покажет. Зачем людей напрягать?

Чокнутые

Все женщины после сорока двинутые. Это я вам точно говорю. И до сорока полно чокнутых, а после – так точно у всех вылетает кукушка.

С моей матерью это случилось в сорок два. Не помню точно, это было до того, как свалил мой отец, или после. Когда твой муж после двадцати лет брака сваливает к твоей школьной подруге – это, конечно, нехило. Даже если он был полный мудак – не сдавал премии в семейную кассу и один пользовался машиной. Помню, стою на остановке, на занятия опаздываю, а мимо медленно проезжает на тачке мой отец. И на пассажирском сиденье у него какое-то лохматое чучело с накрашенным ртом от уха до уха. Я орала и так махала руками, что у меня в плече что-то заклинило. А им хоть бы хны – поехали дальше.

Мама вечно пилит с работы с сумками до земли. А папаше по фигу. Он подруливает на полчаса позже прямо к подъезду. И ничё. И еще ругается, что на ужин всякое говно. Как будто он нам денег дает на нормальные продукты.

Потом он вообще стал питаться где-то на стороне и домой приходил сытым. Если бы просто приходил. Он рассказывал мне, что ел. И я как дура его выслушивала и улыбалась. Типа как классно, что у меня такой классный папа, который классно питается.

Мы с мамой годами жрали блинчики из сухого молока, которое он раздобыл где-то на ферме. Это был корм для телят. Возможно, он был генетически модифицированный, потому что я так и осталась маленького роста, зато жопа и сиськи вымахали будь здоров.

Но вернемся к маме. Все-таки когда такое охренительное сокровище, как мой отец, сваливает к твоей школьной подруге, сраному синему чулку, вся интимная жизнь которой последние двадцать лет заключалась в том, что она слушала рассказы