Прощай, Анна К. - Лера Манович

– А парень-то у вас с железными нервами.

* * *

Вязов задремал, а когда проснулся, было тихо.

Он накинул халат, вышел из комнаты. В коридоре стояли женские сапоги, дверь в ванную была приоткрыта и там горел свет.

Он заглянул туда. Жена собирала в косметичку какие-то флакончики.

– Привет, куда собралась? – спросил Вязов, потягиваясь.

– На работу.

– Так ты только с дежурства.

– Я была не на дежурстве.

Жена обернулась и вызывающе посмотрела на Вязова. У нее были красные глаза.

– Тебе там спать, что ли, не давали?

– Давали.

– А зачем тебе на работе шампунь?

– А зачем ты строишь из себя дурака?

Вязов пожал плечами и пошел на кухню.

Стол был вытерт, посуда вымыта и расставлена. От кастрюли с бульоном шло приятное тепло.

Вязов не спеша сварил себе крепкого кофе. Налил в кружку, закурил и вышел в коридор. Жена уже одевалась.

– Слушай, – сказал Вязов. – Я, как чукча в том анекдоте, спрошу: чё приходила-то?

– За шампунем.

– А-а, – кивнул Вязов. – А суп зачем сварила?

Жена молча застегнула молнии на сапогах. Открыла дверь.

– Стой, – сказал Вязов. – Подожди минуту.

Он снова ушел на кухню. Вернулся, держа в руках трехлитровую банку, в которой, как уродец в кунсткамере, плавала в бульоне половина курицы.

– На. Забирай.

– Куда?! На работу?

– Ну да. Придешь, вымоешь голову. И захочется тебе супчика похлебать. А он вот он, тепленький!

Держа банку за крышку, Вязов протянул ее жене. Крышка соскочила, и банка упала к их ногам, залив пол и тапки Вязова бульоном.

– Какой же ты идиот, – беззлобно сказала жена и пошла к лифту.

– А ты жирная! – крикнул Вязов.

Он стоял в мокрых теплых тапках и разглядывал эту полную немолодую женщину у лифта, с ужасом чувствуя, что она снова ему интересна.

– Лена? – позвал он.

– Что?

– А ты понимаешь, кто ты?

Жена устало посмотрела на него.

– Ты старая толстая пизда, – сказал Вязов и улыбнулся, как человек, который смешно пошутил.

Приехал лифт. Жена вошла. Двери закрылись.

Вязов пошел на кухню и допил кофе. Потом подобрал банку с курицей, выпил остатки бульона, вытряхнул мясо на стол и прямо так, без тарелки, съел. Он обсосал косточки и попытался выложить из них то самое слово, которое сказал жене. Косточек не хватило.

Вообще, надо было хорошенько все обдумать. Но думать не получалось. Вместо этого позорно хотелось жрать. И пить. Вязов встал с дивана и набрал кружку воды из-под крана.

Смешно убиваться из-за жены, которая осточертела ему еще в прошлом веке. Двадцать лет прожили. Ну и что? Да и что значит прожили?

Вязов и не помнил особо их жизни в эти двадцать лет.

Сначала он доучивался во ВГИКе. Потом делал свой первый фильм. Потом свой второй очень важный фильм. Он жил в съемочных павильонах, городах, гостиницах. Жену помнил очень смутно. Она вечно что-то стирала, гладила, собирала чемоданы. Лежала в темноте рядом, когда он обдумывал сцену, которую собирался снимать утром. В сущности, вместо нее мог быть кто угодно.

Полностью она появилась лет пять назад, когда выяснилось, что детей у них не будет. Что заказы на фильмы после двух трескучих провалов он перестал получать.

Жена оказалась усталой крупной женщиной. А он все еще тот же шустрый курчавый мальчик. Ну, немного алкоголик. Но кто сейчас не алкоголик? Все приличные люди пьют, время такое.

Рядом должен быть человек, который тебя понимает. А не который смотрит на тебя так, что сразу понятно, что ты не оправдал его социокультурных ожиданий. На хрена такой человек рядом. Вязов и сам отлично понимал, что и как он оправдал.

Он пошел и снова лег на диван. Уставился на тополь за окном. Сказать, что жена совсем его не понимала, тоже было нельзя. Ведь знала же она, что с утра ему будет хотеться есть. Курицу вот сварила. Хотя сама не спала. А раньше она вообще много его поддерживала. Расстраивалась из-за провалов. Сводила концы с концами, когда не было денег. А как здорово она хохотала над его шутками!

Вязову стало жалко Ленку, и это никуда не годилось. Жалеть бабу, которая променяла его, Вязова, на какого-то мужика с работы. Почему на какого-то? На того блондина с залысинами. Точно. Он еще шкаф помогал им из «Икеи» привезти. Здоровый такой, широкий мужик. Под стать этой корове.

Вязов вскочил с дивана, пошел в гостиную и с ненавистью осмотрел шкаф.

Точно. Она еще советовалась с этим лысым хреном, куда поставить. Потому что Вязов сказал, что ему по барабану этот шкаф. Ему он сто лет не нужен. Зачем шкаф человеку, у которого один свитер и брюки? У него плохо шел тогда сценарий. А жена и этот увалень долго и по-семейному что-то обсуждали и наконец установили шкаф в углу. Гениально! Если распахнуть дверцу, она резко бьется о стену. Увальни безмозглые.

Вязов взял телефон и набрал номер жены. Ответила она довольно быстро.

– Привет, – ехидно сказал Вязов. – Ты на месте? Голову уже помыла?

– Что случилось?

– Ничего. Хочу, чтоб ты свой уродский шкаф забрала!

– Тебя только это беспокоит?

– В общем-то да. Он тут ни к селу ни к городу.

– Хорошо. Мы заберем.

– Мы?

– Разумеется. Я же одна его не унесу.

– А ты попробуй. Вряд ли он тяжелее того креста, который ты тащила все эти годы.

– Будешь хамить, – спокойно сказала жена, – я сброшу вызов.

– Ладно, – сказал Вязов.

– Это все? – спросила жена.

– Пока да.

– Тогда я продолжу работать, – жена сбросила вызов.

Вязов с озлоблением раскрыл шкаф. Он был наполовину пуст. Слева висело то, что жена носила сейчас. Негусто. Справа висели старые вещи, с которыми они с женой не могли расстаться. Старинный красный галстук трогательно прижимался к коричневому платью в мелкий цветочек. Там же справа висел серый костюм Вязова, который был ему теперь не мал, а, наоборот, велик. Они с Ленкой были одеты в это на первой премьере: она в скромном платье, он в шикарном костюме с красным галстуком. Не все отзывы были тогда хорошими, Вязов психовал, спорил с критиками, в конце концов потерял самообладание и выбежал из зала.

Потом они ехали в такси домой, Ленка обнимала его своими полными сильными руками и говорила:

– Ты мой самый лучший, самый гениальный! Они все дураки. Дураки. Дураки.

И он ей верил! Этой хитрой корове. И тогда, и потом. Общался только с подхалимами, гнал от себя тех, кто его критиковал. И вот приплыл. Дерево, диван и шкаф. И галстук, модный двадцать