Однажды в лесу - Бибхутибхушон Бондопаддхай

Что мог делать этот человек совершенно один посреди безлюдного леса?

— Вы кто, господин? — спросил он меня.

— Я служащий из местной конторы.

— Это вы — господин управляющий?

— Да, я. А что такое? Ты по какому-то делу?

Мужчина встал с камня и поднял руки в благословляющем жесте:

— Господин, меня зовут Мотукна́тх Панде, я брахман. Как раз шел к вам.

— Зачем?

— Господин, я беден. Слышал о господине и проделал большой путь, целых три дня шел пешком. Если у вас найдется возможность куда-нибудь меня пристроить…

— Что же ты ел всё это время? — поинтересовался я.

Развязав уголок грязной накидки, Мотукнатх указал на горсть бобовой муки и ответил:

— У меня было около килограмма муки в узелке, которую я взял с собой из дома. Ее и ем уже несколько дней. Я ушел из дома в надежде получить работу, господин. Мука почти закончилась, но Господь не даст мне умереть с голоду.

Я не мог понять, какую работу надеялся получить в безлюдных лесах Лобтулии и Нарха-Бойхар этот человек, проделавший такой путь с горсткой муки, завязанной в уголке накидки.

— Панде-джи, почему ты пришел сюда, а не в большие города — Бхагалпур, Пурнию, Патну, Мунгер? Что ты здесь найдешь? Тут и людей-то нет. Кто даст тебе работу?

Мотукнатх бросил на меня полный безнадежности взгляд:

— Неужели мне не найти здесь никакой работы, господин? Но куда же я пойду? Я ничего не знаю обо всех этих больших городах, у меня нет там ни одного знакомого. Мне страшно. Поэтому и решил прийти сюда…

Мотукнатх показался мне обездоленным и безобидным человеком. Я взял его с собой в контору.

Прошло несколько дней. Найти ему работу не получилось, потому что Мотукнатх ничего не умел. Он немного знал санскрит и мог преподавать. Раньше он учил студентов в местной школе. Порой он садился возле меня и декламировал разные четверостишия на санскрите, должно быть, желая усладить мой слух.

Как-то раз он попросил меня:

— Господин, выделите немного земли около конторы на постройку школы.

— Кто станет в ней учиться, учитель? Думаешь, дикие буйволы и антилопы-нильгау поймут поэму Бхатти[78] или Рагхувамшу[79]?

Мотукнатх — чрезвычайно добродетельный человек и попросил меня открыть школу, должно быть, не долго думая над своим предложением. Наверняка он вскоре забудет о школе и успокоится, решил я. Но через несколько дней он снова заговорил на эту тему.

— Пожалуйста, откройте для меня школу. А вдруг что-нибудь получится? Иначе куда же мне идти, господин?

Ну и в историю я ввязался, да этот человек не в своем уме! На него даже смотреть без сочувствия нельзя было, хитросплетения жизни он не понимал, был человеком крайне простым и незатейливым — и какая только надежда привела его сюда, кто знает?

Сколько я ни пытался объяснить ему, что готов выделить землю, чтобы он ее возделывал, вот как Раджу Панде, Мотукнатх смиренно просил о своем, мол, все в его семье из поколения в поколение занимаются обучением, а в сельском хозяйстве ничего не понимает, что он будет делать с этой землей?

Я мог бы указать ему, что человек, зарабатывающий себе на жизнь преподаванием, пойдет здесь по миру, но мой язык не поворачивался сказать такие слова. Мне нравился этот человек. В конце концов я уступил его настойчивым просьбам и, распорядившись, чтобы для него построили небольшое здание, сказал: «Вот твоя школа, Панде-джи. Теперь посмотришь, удастся ли набрать учеников».

Мотукнатх провел пуджу в честь открытия школы и пригласил нескольких брахманов на праздничный обед. В этих лесах не найдешь культурные растения, поэтому он собственноручно нажарил огромные лепешки-пури из бобовой муки и потушил дикую тыкву. Из буйволиного молока, позаимствованного у местных пастухов, приготовил йогурт-дахи. Я, конечно, тоже был в числе приглашенных.

Через некоторое время после открытия школы Мотукнатх начал вести себя весьма причудливо. Каких только людей не встретишь на земле!

Совершив утреннее омовение и молитву, он садился на циновку, сплетенную из пальмовых листьев, открывал «Мугдхабодху»[80] и начинал декламировать сутры, словно обучая кого-то. Он настолько громко делал это, что я, сидя в своей конторе за работой, слышал его.

Сборщик налогов Шодджон Сингх как-то сказал: «Господин учитель точно сумасшедший! Поглядите, что творит, господин!»

Так прошли пара месяцев. Мотукнатх сидел в пустой комнате и с неизменным воодушевлением вел занятия у своей воображаемой аудитории — одно утром и одно после обеда. Между тем наступило время Сарасвати пуджи. Каждый год в нашей конторе богиню речи почитали, совершив пуджу священному каламу и чернильнице, потому что в этом лесу не встретишь ее изваяние. До меня дошел слух, что в этом году Мотукнатх проведет в своей школе отдельную пуджу и собственноручно изготовит изваяние богини Сарасвати.

Сколько надежд и воодушевления было в этом пожилом мужчине!

Он действительно сделал небольшое изваяние богини и совершил в школе отдельную пуджу.

— Господин, это наша семейная пуджа. Мой отец всегда делал изваяние богини и проводил пуджу в своей школе, я видел в детстве. А теперь вот я провожу ее в своей… — сказал мне Мотукнатх с улыбкой.

Но разве это можно было назвать школой?

Мотукнатху я, естественно, об этом не сказал.

3

Однажды спустя пару недель после празднования Сарасвати пуджи Мотукнатх зашел ко мне и поделился новостью о том, что только что к нему пришел какой-то юноша, чтобы учиться в его школе.

Он привел его ко мне. Это был смуглый, худощавый мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, из касты митхильских брахманов, чрезвычайно бедный — кроме одежды, в которой он сюда пришел, у него ничего не было.

Радости Мотукнатха не было предела! Себя прокормить не может, а еще взял ответственность за воспитание юноши. Так уж было принято в его семье — он не мог прогнать того, кто пришел в его школу в надежде получить знания, и должен был заботиться о нем столько, сколько потребуется.

За пару месяцев в школе Мотукнатха добавилось еще несколько учеников. Есть им было нечего. Сипаи время от времени подкармливали их бобовой или пшеничной мукой и просом, я тоже немного помогал. Ребята приносили из леса листья батхуа, варили их и этим питались раз в день, а с ними и Мотукнатх.

Каждый вечер они садились под миробаланом перед школой, и Мотукнатх учил их до поздней ночи, порой в кромешной тьме, иногда под светом луны — масла для лампы не было.

Глядя на это, я не мог не удивляться. Кроме просьбы построить ему школу, он не