Нахид - Шахрияр Замани

Даже больше, чем та новость, которую он сообщил, меня раздражает то, как Пэжман щёлкает пальцами. В глубине его глаз – когда он произнёс фразу «по улицам Нью-Йорка» – мелькнула ядовитая усмешка.

– Я продолжаю наше сотрудничество, – говорю я. – Вчера я ездила в хосейние потому, что психологически очень плохо себя чувствовала и не могла бы делать нашу с вами работу.

Пэжман кладёт обе ладони на стол и заявляет:

– Клянусь святынями всего мира: если бы руки мои не были связаны, я бы сумел организовать арест генерала, причём бесплатно и безвозмездно, но в таких условиях ничего не могу сделать.

– Я не поняла вас!

Он скребёт низ шеи:

– Вокруг хосейние очертите границу. Слышали меня? Вы должны только на виллу ездить и работать там, чтобы я видел, что я могу сделать.

Он положил голову на плечо Шахле. Она успокаивающе гладит его лицо и волосы и мурлычет:

– Нахид хорошая девушка. Будь спокоен о ней.

Веки Пэжмана так отяжелели, что он с трудом поднимает их.

– Шахла, – говорит он, – скажи твоей подруге, что у меня есть желание сделать доброе дело в мире друзей. Скажи ей, если она сама себе дорога, пусть не появляется в хосейние.

Я беру сумочку и выхожу прочь. Быть может, прогулка пешком успокоит меня. И я иду в ногу с ревущим потоком мутной от глины воды, плещущей на улицах города. Такой реки я ещё не видела. Рыжие и кофейного цвета листья устилают узкую ленту тротуара. Всю мою жизнь я всматривалась в цвета и силуэты минувших веков и не видела форму и цвет того, что вокруг меня.

Вчера вечером мы с Хоршидом поехали в дом Хатун. Адрес свой она дала мне в тюрьме. И когда позади клеёнки я увидела троих её маленьких детей, лезущих друг другу на головы, я стала противна сама себе. Возненавидела себя, проедающую отцовское наследство и злословящую обо всём на свете. Вчера у меня была и возможность расспросить Хоршида о его дружбе с хадж Исмаилом. Он сказал, что хадж Исмаил был его знакомым по бане и дням досуга, но он лишь после сватовства Асгара к его дочери узнал, что Асгар – сын сестры хадж Исмаила. Он сказал мне: «Захру познакомил с Асгаром наш сосед и мой давний коллега. Господин Могими – ровесник покойного отца Асгара, и он хотел помочь Асгару поскорее наладить семейную жизнь. Я поначалу отверг сватовство из-за разницы в возрасте и из-за того, что Асгар работает на государство, а потом понял, что жених – родственник хадж Исмаила. Асгар тоже, узнав обо всём, очень обрадовался».

Дождевая река расширяется. Небольшой приток с прозрачной водой вливается в неё сбоку. Я вижу последний зелёный лист на ветке, срываю его и бросаю в воду. И иду за ним – немногие прохожие, видя мою детскую игру, улыбаются. И тут я спотыкаюсь. И чувствую, что мне уже не хочется идти в хосейние. Пэжман испортил мне этот день. Он опасный интриган, но, кажется, он не соврал. Убийца отца – под шумок отвлекающих разговоров – взял да и сбежал. И больше у меня ничего нет в запасе. Случилось именно то, о чём предупреждала мама: я разбудила спавшую змею.

Натерев на ногах мозоли, я подхожу к дому. И вижу вышагивающую перед воротами фигуру: это Кейхан. Несколько шагов я пробегаю и издали приветствую его. Его сверкающий взгляд возвращает мне надежду. Он говорит:

– Я задолжал тебе посещение Тегеранского университета и пришёл отдать долг.

Я прижимаю руки к груди:

– Нет, дорогой Кейхан, того первого раза, что мы были в университете, мне хватит на семь поколений вперёд.

– Но ведь ты хотела что-то передать доктору Негах-бану!

– А что передавать?! Письмо профессора Бэрка исчезло в день той самой манифестации. Разве ты не сообщил об этом твоему учителю?

– Почему же? Сообщил.

Я топаю ногами, словно ребёнок:

– Но как я буду выглядеть? С каким лицом я приду к доктору Негахбану и что ему скажу? Ты назначил время встречи с ним?

– Нет, но я знаю, что сегодня он в университете допоздна. И, если мы его не увидим, потом он нескоро появится на факультете.

Мы заходим в университет через ворота Тахте-Джамшид. Название этого входа сообщил мне Кейхан. Он шагает быстро, а я отстаю: недавно купленные сапоги ещё не разносились. Университет печален и тих. Перед филологическим факультетом болтает о чём-то группа юношей и девушек. К нам идёт девушка с волосами, обрезанными по-мальчишески, и восклицает:

– Ну надо же! Кейхан, и ты?!

Но Кейхан бегом устремляется в здание, а девушка свистит ему вслед. Я догоняю и спрашиваю:

– Почему ты не ответил ей?

– Это одна из подозрительных личностей, оставь её в покое.

Внутри факультетского здания тоже безлюдно. Сегодня я добилась одной из моих целей, и моё сердце поёт. На втором этаже – ни души. Одна из дверей приоткрыта. Я чувствую робость. Стук моих каблуков наполняет всю аудиторию. На доске – стёртая надпись, но, хоть и с трудом, я её прочитываю: «Смерть диктатору». А над доской прибита к стене фотография шаха и шахини в профессорских одеяниях! На их лицах – любезные улыбки. Я сажусь, а Кейхан стоит у дверей в ожидании. На рукоятке кресла, на котором я сижу, кто-то изобразил пронзённое стрелой сердце. Кейхан спрашивает меня: «Может, пойдём?»

Я вожу пальцем по выпуклости сердца. Судя по всему, вырезали остриём ножа. Снимаю золотой колпачок с моей чёрной ручки и пишу на тетрадном листке: «Хотела бы я знать, чего больше в стреле, поражающей сердце: безжалостности влюблённого или самоотверженности самого сердца, ставшего щитом от беды? Быть может, в жарком и быстром биении есть то, что притягивает остриё, или, возможно, сердце чувствует себя вечным и потому уверено, что никакая сталь его не одолеет».

Это послание я прилепляю жвачкой к ручке кресла и встаю. Кейхану любопытно, но я сумочкой загораживаю листок: «Прошу, не читай, будь добр».

Его щёки втягиваются, и он ничего не отвечает. Может, мне и хотелось бы, чтобы он проявил больше настойчивости, но он этого не сделал. И вот мы в широком полутёмном коридоре третьего этажа. Дверь одного из кабинетов открыта, и Кейхан, кашлянув, заглядывает в неё:

– Здравствуйте, можно войти?

– Прошу вас, – отвечает худой мужчина в коричневом костюме в полоску.

– Профессор Негахбан, – Кейхан прикладывает руку