Нахид - Шахрияр Замани

Доктор Шабих спросил: «Ты узнала эти руки?» Ответила: «Нет, но это мужские руки».

Доктор Шабих: «Наяву они тоже появлялись?»

Ответила: «Когда я под большим нервным стрессом, то чувствую, как они давят мне горло. Но ни во сне, ни наяву я не вижу того, кому принадлежат эти руки».

В мозгу моём возникает вопрос за вопросом. Мы подъезжаем к дому, и я вижу, что, к счастью, Шамси не спит. И я, прежде всех других дел, иду прямо к ней и спрашиваю:

– Шамси-ханум, это правда, что Бахрами был влюблён в мою маму, Нази? Ты знала об этом?

– Что сказать, Нахид-джан? Да, сын Кербелаи был очень сильно влюблён в Нази-ханум, но судьба их не свела.

– А какая роль во всём этом у общего дерева?!

Асгар не прекращает покашливать. Шамси отвечает:

– Хадж Исмаил… под этим ореховым деревом… закопал пелёнки твоего отца…

* * *

Чьё-то горячее дыхание греет моё лицо. Это человек в белом. Он говорит:

– К счастью, она очнулась.

Шамси прикладывает влажный платок к моему лбу и восклицает:

– Проклятье моему не вовремя открывшемуся рту! Чтобы язык мой отсох!

Одетый в белое произносит:

– Температура упала. Но дежурьте рядом с ней, пока она не придёт в норму.

– Шамси, что случилось? – спрашиваю я.

– Опозорилась Шамси! Как отвечать буду перед Нази?!

Асгар тоже у моей постели. На губах его улыбка. Я трогаю низ моего горла и грудь, и рука становится мокрой.

– Пропотеть полезно для здоровья, – говорит Шамси. – Ну и ночку ты устроила: не заметили, как утро пришло!

Я смотрю на часы на стене.

– Уже шесть утра?!

Сбрасываю одеяло и опускаю ноги на ковёр. Беру из рук Шамси и залпом выпиваю кружку воды. Вкус её горек. Я пристраиваю подушку поудобнее и облокачиваюсь на неё.

– Надо зарезать жертвенного барашка, – говорит Шамси.

Слово за словом в памяти оживает всё то, о чём она сказала раньше. Поистине, моё самосознание пережило бурю! Я спрашиваю:

– Во сколько я заснула?

– Заснула?! – восклицает Шамси. – Ты брыкалась до самого утра. Нахид, этот мужчина, у которого руки в наколках, кто он?!

От взгляда Асгара мне становится стыдно.

– О чём речь? – спрашиваю я.

– Ты всё повторяла: «Я не принадлежу тебе. У меня есть наречённый жених». Нахид, мама Нази в курсе, что ты помолвлена?!

– Хватит, Шамси-ханум, – говорит Асгар. – Давай оставим её.

Шамси уходит и через несколько минут приносит чай и кристаллический сахар-набат. И говорит:

– Там к тебе пришли по делу.

На складку губ Шамси стоит посмотреть! Я удивляюсь:

– Ко мне?!

– Откуда мне знать, кто он? Паренёк с аккуратной шейкой, говорит, что с поручением от его отца.

– Ага! – я улыбаюсь. – Это Кейхан. Пригласи его, пусть войдёт.

Шамси закусывает кожу между большим и указательным пальцами руки и говорит:

– А чего это кокетство включила? Десять минут назад ты была без сознания и чуть ли не при смерти!

– Шамси-ханум! – обижаюсь я.

– Нахид-джан, в нашем квартале соблюдают правила благочестия. Неженатого молодого человека пускать в комнаты не рекомендуется!

Хоршид – не тот человек, который зря прислал бы ко мне Кейхана. Впрочем, всё возможно. Я не могу отказаться от приглашения Хоршида и вынуждена поехать с Кейханом. Асгар не против, он лишь напутствует: «Береги себя».

При виде Кейхана у меня начинают течь слёзы. После того разговора в машине мы лишь пару раз перезванивались, причём говорил больше он, а я слушала. Я не пойму, откуда в нём такое спокойствие. Он совсем не похож на молодых людей нашего времени. Ненаигранная безгрешность Кейхана заставила меня влюбиться в него. Он предупредительно открыл дверцу машины, но, всмотревшись в меня, застыл.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

О той проказе, которая поразила мою душу, я, конечно, сказать ему стыжусь. Не поняв сама, что случилось со мной, как я могу кому-то исповедаться? Я вижу одно: переезд в Солтанат-Абад, убийство отца и скоропостижная смерть хадж Исмаила, наша эмиграция и полное разрушение моей психики – всё это коренится в событиях, о которых я не имела никаких сведений. И если я чем-то сегодня поражена, так это искусственным хранением тайн. Отказ открыть причину боли не способствовал излечению этой боли, в итоге я сегодня – перед некоей горой льда, уходящей вершиной в небо. И если бы я не приехала в Иран и осталась отрезанной от родни, я вообще бы никогда в этом не разобралась. Все эти беды – от одного любовного узла! Я говорю:

– Уважаемый Кейхан, я тебя совсем потеряла!

Щёки Кейхана втягиваются. Он как-то украдкой, незаметно подобрался ко мне и завоевал себе место в моём сердце. И вот он приходит в хорошее настроение и говорит:

– Не успев приехать, ты уже обогнала многих. Я горжусь тобой.

– Всё ещё переживаешь по поводу моего ареста и потом – происшествия у мечети аль-Гадир?! Но это глупо!

– Я догадался, что ты – революционная подпольщица, но тот, кто это подтвердил, потребовал молчания.

– И кто же это был?

– А всё тот же Салман. Он мне не раз повторил: Кейхан, не делай ошибку, посмотри, как она одевается. Эта девушка – не та, за кого ты её принимаешь!

Зачем он мне это говорит?! Я недоумеваю:

– О чём ты, вообще?

– Я отвечал ему: Господь знает сердца верных. Тот самый народ, который голыми руками изгнал отца нынешнего шаха, то и дело обвинялся в безынициативности и в эгоизме. Но нельзя смотреть на поверхность.

Полковник Машаех, Пэжман; а теперь к маньякам прибавился ещё и Салман! Что-что, а такие слова не говорят из сочувствия к тебе. Те холёные руки, которые я видела, не принадлежат людям, которых можно взять голыми руками.

– Салман женат? – спрашиваю я.

– Нет! А почему ты интересуешься? Из-за злословия отца? Салман дал зарок.

– Кейхан, не следует позволять другим вмешиваться в твою личную жизнь. Это неверная стратегия.

Вена на его лбу вздувается. Я это вижу даже в профиль. Эту черту он унаследовал от матери.

– Согласен, – говорит он.

Это «согласен» он произнёс без решимости, так что я не думаю, что он легко освободится от хватки Салмана.

– Так рано утром – какое дело ко мне у Хоршид-хана? – спрашиваю я.

– Не знаю. Отец в последнее время даже ночевать домой не приходит. Теперь хосейние ему как дом – хотя нас он там не принимает.

– Почему ты с ним не можешь просто обо всём договориться?

– Он