Нахид - Шахрияр Замани

– И ты, и Хоршид-хан – люди разумные и логически мыслящие. Почему же вы не можете понять друг друга?

– У меня с этим нет проблем. Это отец не хочет видеть ничего вокруг себя. Ещё он очень любит посторонних. Всегда предпочитает чужих собственной семье.

– Кейхан, ты сейчас меня имеешь в виду?

– А почему отец до сих пор ни разу не пригласил собственных дочерей к себе на работу?

– Может быть, они не выразили интереса или обстоятельства не дали.

– Это всё отговорки.

– Но ему ты задавал этот вопрос?

– Я же говорю: он уходит от контакта.

Около хосейние стоит «Мерседес» Хоршида. Ни я, ни Кейхан не хотим расставаться, но делать нечего: Хоршид меня ждёт.

– Ты не хочешь повидаться с отцом? – спрашиваю я.

– У нас сейчас нет общих дел.

– Вы не в ссоре с ним?

– Да нет.

– Передать ему что-нибудь?

– Передай, чтобы он был с нами, а не с мировой историей.

– Ты весь в ревности? А говорят ещё: женщины ревнивы.

– Всего тебе хорошего.

– Береги себя. Я бы в этом городе не могла водить машину.

– Как только пожелаешь, я к твоим услугам. От тебя только знак, от нас – поспешить исполнить.

Он нажимает на педаль газа, и я не успеваю ответить на его последнюю, столь нежную фразу. Впервые он так явно выразил приязнь ко мне. И мои ноги оторвались от земли, и я уже забыла обо всех моих бедах. Кем бы и каким бы ни был Кейхан, но желание его идёт из глубины души. И я посылаю ему вдогонку поцелуй.

Сворачиваю в переулок возле входа в хосейние и вдруг вижу Салмана. Прислонившись к столбу электропередачи, он крутит цепочку. Делаю вид, что не заметила его. Он мне не нравится до полного отвращения. Подойдя к дверям, звоню трижды. Открывает Хоршид и говорит:

– Очень вовремя вы приехали. Кстати, ваш завтрак готов.

Я прячу в карман пальто свои чёрные перчатки. Сразу иду к надписи на портике хосейние и восклицаю:

– Это та же надпись?! Господин Пирния, вы совершили чудо! Сравните с фото, которые я сделала несколько дней назад… Глазам не поверишь!

Хоршид берёт фотографии и спрашивает:

– Госпожа Рузэ, что-то случилось? Почему у вас глаза ввалились? Вы не больны?

Я провожу рукой по лицу. Боже мой, это тот бессердечный отец, о котором говорит Кейхан?

– Думаю, что я вчера простудилась.

Хоршид тяжело вздыхает.

– Кейхан уехал? Он хороший парень, хотя витает в мечтах. И я очень беспокоюсь по этому поводу.

– Почему вы им не руководите?

– Мои слова ему неприятны, я это знаю. Но эти шипы в тысячу раз ценнее благоухания искусственных цветов.

– Но Кейхан ведь нуждается и в любви.

Глаза Хоршида наполняются слезами. А я вовсе не хотела этого! Я как застрявший в глине осёл: не знаю, как теперь вытащить разговор.

– Вам нравятся фотографии?

– Да не оскудеет рука ваша! Я имею в виду: фото очень хорошие. Кстати, госпожа специалист, где ваша камера? Архитектора тоже снимите на память, это не будет лишним. Ваши годы молодые, а я-то уже старик.

– Я собиралась впопыхах и забыла камеру… Но в следующий раз возьму обязательно!

– Налла! Налла! – этот возглас разбивает тишину хосейние, и довольно шумно появляется мужчина в чёрном. Мелькают в воздухе его чётки с крупными бусинами жёлтого цвета. Ещё издали он приветствует Хоршида:

– Бог в помощь, ага Хоршид!

При виде каменной надписи полные губы мужчины в чёрном расцветают в улыбке:

– Вашим рукам нужно памятник из золота поставить!

Собственные руки мужчины отличаются тем, что на правой отрезан с корнем указательный палец, там некрасивым комком заросла плоть.

– Работаем с Божьей помощью, вашими молитвами, – отвечает Хоршид.

– Я знал, что к Тасуа[34] вы поспеете.

– Госпожа специалист нам немало помогла, – говорит Хоршид. – Она – внучка хадж Исмаила Рузэ, светлая ему память.

От похвалы Хоршида я растерялась и не знаю, что сказать. Мужчина в чёрном в знак уважения прикладывает руку к груди и говорит:

– Всё, что у нас есть, – по благим молитвам ветеранов и уважаемых шейхов из мирян. Да помилует их всех Аллах!

Асгар – из вредности, что ли, – ни словечка мне не сказал о знакомстве Хоршид-хана с хадж Исмаилом. И я спрашиваю:

– Вы были знакомы с хадж Исмаилом?!

Мужчина в чёрном пристукивает по земле каблуком:

– Вы помните это всё, ага Хоршид? По воле Аллаха, он тридцать лет здесь стоял, приложив руку к груди, в дни траура отдавал дань уважения посетителям хосейние.

– И в чтениях он участвовал, – добавляет Хоршид.

Мужчина в чёрном отвечает на это чем-то вроде духовного двустишия:

– Помощника такого нам лишь Господь даёт; к источнику святому в раю нас приведёт.

Не знаю почему, но Хоршид сегодня весьма чувствителен, и вот опять в глазах его блеснули слёзы. Он говорит:

– В этом году мохаррам для меня особенный. Друзья вспоминаются, и я их вижу одного за другим, проезжая мимо той или иной хосейние.

– Ага Хоршид, я к вашим услугам, – говорит ему гость, а Хоршид обращается ко мне:

– Относительно вашей проблемы я тактично поговорил с хадж-агой Ширази, – он указывает на мужчину в чёрном. – Хаджи точен в своих делах и всегда режет, лишь семь раз отмерив. Так вот сейчас нить и ножницы в ваших руках.

Я поражена. А господин Ширази говорит мне:

– Мы не нарушаем законов шариата, но никому и не позволено говорить языком жестокости и насилия с шиитами имама Али. Ты, сестра, скажи то, что у тебя на сердце. Если дело твоё совпадёт с нашим, то и в добрый час. Если не совпадёт, то неприятное и постыдное мы возьмём на себя, а добрая часть будет вашей.

– Не знаю, какими словами благодарить вас, – отвечаю я. – Вы застали меня врасплох. Мне в этой поездке везёт на знакомство с достойными людьми. К счастью, тот господин, который дал мне слово оказать помощь, относится к своему делу серьёзно, и, как мне кажется, он способен решить мои проблемы.

…Ширази ушёл, а Хоршид-хан говорит мне:

– Есть ещё одна вещь, о которой мне немного стыдно сказать.

Теперь уже в моих глазах собрались слёзы. Какой глубокий смысл скрыт в том, что человеку, из беспросветности горя и нужды, открывается некий путь, не дающий умереть надежде!

– О чём вы говорите? – отвечаю я. – Вы мне как отец. Будьте спокойны.

– Действительно, речь пойдёт о семье и о родственных связях, – говорит Хоршид. – Кейхана никто не знает лучше меня. Он легковерен, тороплив, но чист и вырос в правильных