Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

Павел Михеевич крикнул:

— Эх! Еще одна ошибка!

* * *

И вот началось… Иван Сидорович Быков доложил Виктору, что печь в хорошем состоянии, проверены им лично подина, откосы, свод, исправлена система управления, охлаждения. Форсунки работают хорошо.

Вот начал литься в ковши металл, сваренный предыдущей сменой. Виктор дал команду приступить к заправке.

— Заправочку сделаем в два счета! — подмигнул Быков Виктору. Тот улыбнулся, мысленно похвалил старшего: «Настырный дядька!» и скомандовал:

— Убавить подачу топлива и воздуха!

«Так. Подина в исправности. Надо на полном газу закрыть летку», — подумал Виктор и заметил, как подручный с рабочей площадки точным броском лопаты, полной магнезита, перебил струю вытекающего шлака.

Уже подвезена шихта, и идет завалка мартеновской печи особым металлоломом. Печь достаточно горяча.

— Прибавить газу!

Прошел напряженный час.

Вот уже заваливают в печь чугунные чушки.

— Температура?

Виктор следил за машинистом завалочной машины, слышал грохот, видел в стороне Подобедова, Мозгового, а рядом с собой сталеваров, подручных и даже взглянул на кабинку крана под кровлей цеха, но отца нигде не было.

И вот уже началась доводка стали, осталось отдать последние команды сталеварам, вот уже Быков стоит у пульта, весь багровый и торжественный от пламени, а отца нигде не видно, будто бросил он вызов своему сыну и не хочет присутствовать при его позоре.

* * *

Павел Михеевич направился домой, хотя покидать завод ему было тяжело и стыдно. Стыдно потому, что в одном из бесчисленных корпусов металлургического комбината, в том самом мартеновском цехе, где он оставил столько лет работы, сейчас «орудовал» его сын, и не просто руководил плавкой, а выполнял большое государственное дело. Справится ли он?

Павлу Михеевичу показалось, что он будто бежал с поля боя… И надо же ему было прийти в такой день! «Могут еще подумать, что я завидую…» Зарубин уже подходил к проходной и достал свой бессрочный почетный пропуск, но, оглянувшись на завод и заметив над высокими трубами мартеновского цеха густой черный дым с тяжелым клубящимся пламенем, подумал, что в шестую печь дали слишком много газа, усомнился: а может, так и надо, и спрятал пропуск обратно. «Да… пропуск. Входи и выходи. А куда? Входи на работу… Вот вошел, посмотрел, поспорил, а работы не сделал никакой. А теперь выходи… А куда? Домой. А там что, черемуху лелеять? Но ведь она уже отцвела…»

— О чем задумался, Павел Михеевич? — окликнул Зарубина вахтер. — Не хочется покидать территорию? А?

Вахтер засмеялся и протянул Зарубину папиросы. Павел Михеевич хотел сказать «Не курю. Нельзя мне», но махнул рукой, вздохнул и произнес:

— Давай, что ли, по одной.

Вахтер был тот самый, который всегда смотрел в лицо Павла Михеевича, когда тот приходил на работу, и только кивал и не заглядывал в пропуск.

— Мрачный ты… Зарубин. А отчего? Не знаю…

«Ну, пойдет сейчас молоть! Только слушай!» Павел Михеевич затянулся папироской и закашлялся. В горле загорчило.

Вахтер, очевидно, раздумал «молоть», потому что к воротам подъезжала колонна грузовых автомашин со строительными материалами. Павел Михеевич затянулся еще раз и заметил, как дрожит папироса в руке. Он прошел в сквер и сел на скамейку, не замечая, что она пыльная, и все вокруг пыльное: и асфальтированная площадка, и стручкастые, сомлевшие от духоты акации, и воздух с дымом и гарью от заводских труб. Только небо было безоблачное, синее.

От солнца слепило глаза, и на душе было муторно, захлестнула ее немощная стариковская печаль так, что, казалось, и деваться некуда.

За заводским прудом виднелся в мареве новый белокаменный город, зеленая полоска степи, далекая, сизо-голубая, будто стеклянная, гряда Уральских гор, а над ними слоеные и круглые кучевые облака, словно снежные сугробы. От них на землю падала тень, как раз на тот берег, где стоял дом Павла Михеевича и где давно уже отцвела черемуха. Павел Михеевич с болью подумал о том, что дома ему будет неловко смотреть в глаза сыну, и где-то в глубине души шевельнулась непрошеная гордость и утешение, которое предательски оправдывало: мол, еще не известно, справится ли Быков, как мастер, со сложным мартеновским процессом и каков-то будет результат плавки…

«Эх, дурень ты, дурень…» — выругал себя Зарубин и, решив все-таки дождаться Виктора, бросил недокуренную папиросу в урну.

X

На лицах дрожит отсвет расплавленной космической стали. Он ярче простой и обычной нержавейки.

Все сталевары на своих местах. В специальных защитных очках, в специальной защитной рабочей одежде.

У Виктора Зарубина дрожали руки. «Сожми в кулак нервы, дорогой, — сначала приказал он себе. — Сейчас начнется самое главное».

— Ложку! — спокойно и четко крикнул он, и в ответ ему, как у военных, раздался взволнованный и решительный отклик:

— Есть ложка!

В смотровое окошечко было видно, как медленно кипела и тяжело переворачивалась добела расплавленная сталь.

Виктор чувствовал, как у него пульсировала жилка на виске, там, где уже начала пробиваться седина, а сейчас в мозгу раздавались слова-мысли: «Клава, сталь… Сталь, Клава…»

— Открыть окно!

И вот уже раздался испуганный, торопливый и, как послышалось Виктору, чей-то хрипловатый басок.

— Есть открыть окно. Я сам открою!

Виктор обернулся. Он только успел увидеть большого, неуклюжего Быкова, его озаренную отсветом волосатую руку. Эта рука почему-то неуверенно вкладывала рубильник в губки на щите. Неужели он перепуган, его будущий тесть? А чем? Не нужно думать об этом.

— Пробу! — властно приказал Виктор и сразу повеселел. В длинной железной специально хромированной ложке сталь сверкала осколком солнца. Виктор видел, что этот осколок окружен сиянием, будто короной. Он отогнал предательскую мысль: «И на солнце бывают тоже пятна», потому что увидел Клавдию. Она, наверное, бежала бегом из экспресс-лаборатории — и вот сейчас стоит с ним рядом, приложив руку к сердцу.

— Ой, дай отдышаться. Я поцелую тебя при всех… На счастье!

Сталевары не отворачивались. Они и сами готовы были целовать инженера Зарубина и ждать анализа пробы. Все уже знали, что лаборантка Клавдия Быкова — будущая жена Виктора Павловича, и что же здесь особенного, если невеста поцелует будущего мужа, да еще в такой ответственный день! Клавдия ушла в лабораторию, унесла с собой пробу на анализ, Виктор смотрел ей вслед и гадал: обернется ли она, помашет ли ему рукой, но Клавдия не обернулась, а ему так хотелось этого! Ведь она унесла с собой судьбу особой марки стали — его судьбу! За десять минут, пока не проверят молотом металл на прочность и ковкость, пока не зашуршит в руках священный листок бумаги с точным анализом, решалась судьба особой марки стали. Десять