Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

Это тот самый мартеновский цех и та самая печь, где он до института работал подручным. Около красного уголка, рядом с конторкой начальника цеха Мозгового, Виктор увидел Клавдию. В синем халате, отстукивая каблуками туфель по цементному полу торопливые шаги, она шла ему навстречу, опустив голову с тугим узлом закрученных белых кос и разглядывая бумаги. Сердце у него забилось тревожно и сладко от радостной и долгожданной встречи, он хотел раскинуть руки навстречу Клавдии и по-мальчишески обнять ее.

Не доходя два шага, она подняла голову, вздрогнула и остановилась.

— Здравствуй, Клава!

— Ой, вы?! — выдохнула Клавдия и пристально посмотрела ему в глаза, опустила руки и как-то сразу обмякла.

Виктор смутился оттого, что она назвала его на «вы», удивленно поднял брови.

Она покраснела, поправила себя:

— Здравствуй, Виктор, — и протянула ему руку.

Они стояли друг перед другом, молчали, оба сознавая, что встреча получилась не такой, как они себе представляли ее каждый по-своему.

— Я тебя ждала!

Синие лучистые глаза Клавдии смотрели на него с нежностью.

Они вышли из цеха и остановились у лестницы, ведущей в экспресс-лабораторию. Виктор положил руку на ее плечо.

— Ну, вот… я и приехал… к тебе. Теперь ждать не будешь. Но почему ты не пришла меня встречать?

Клавдия замялась.

— Я приходила.

— Но я-то тебя не видел.

— Знаешь, Виктор… Я бы хотела сама тебя встретить. Одна. А тут… все твои родные. Ну, я и не хотела мешать. Неловко как-то было бы. Но я тебя встречала и видела, как ты искал меня глазами в толпе. А я, глупая, спряталась…

— Когда у тебя кончается работа?

— Ой, не скоро… В два часа.

Какая-то девушка в таком же синем халате, как и на Клавдии, заглянула через перила вниз и позвала смущенно:

— Клавдия Ивановна. Вас ждут.

Клавдия заторопилась. Услышала:

— Я приду сегодня.

Девушка в синем халате скрылась, Клавдия кивнула, поцеловала Виктора в щеку и помахала ему рукой.

…В доме Быкова его встретили как родного. Иван Сидорович и его жена хлопотали вокруг него, предлагая различную еду, вина и водку. Виктор не отказывался и захмелел, много рассказывал о том, как он учился, как защищал диссертацию, как любит Клавдию и что скоро на шестой печи будут произведены пробные плавки особой стали и, он, Виктор, за старшего над сталеварами обязательно поставит Быкова.

Иван Сидорович поддакивал, хвалил, восторгался. Виктор рассказал ему о споре с отцом, Быков похлопал его по плечу и заверил: не беспокойся, выплавим сталь, и он показался Виктору самым нужным человеком в деле. А когда пришла Клавдия, Иван Сидорович предусмотрительно оставил их вдвоем, сославшись на усталость после смены.

Виктор и Клавдия вошли в сад. Яблони уже так расцвели, что их бело-розовые лепестки стали осыпаться. Повядшие усеяли все вокруг, колдобинки и тропки были будто припорошены снегом. А другие лепестки, чуть голубые, но на яблоневом кусте белые, если осмотреть все дерево разом, чуть держались еще и вздрагивали от ветра. Один лепесток, случайно упавший, Виктор поймал рукой. Он сразу вспомнил большой желтый лист клена, оторвавшийся и качавшийся среди крупных капель дождя.

Тогда он просто прощался с Клавдией, девушкой, сидевшей последние два года десятилетки с ним на одной парте. Они были молоды оба, горячи, и все их считали друзьями.

Виктор ловко поймал тогда лист клена, мокрый и лапчатый, и подарил Клаве со словами: «Пусть этот кленовый лист напомнит тебе о будущей встрече. Береги его». Клава долго берегла лист клена. Он высох под страницами книги, раскрошился.

— Знаешь, Виктор, кленовый лист напоминает сердце. Шесть лет я берегла его — этот осенний листок, но сердце я берегла лучше. Оно твое. Оно стучит в такт твоему…

— Сердце, яблони, сталь… Хорошо, черт возьми! Иди сюда, ко мне.

Клавдия подала Виктору руку, и они вошли под яблоневые густые ветки. Щеки Клавдии — белые, круглые — пахли яблоками, а красные, сочные, пухлые губы стыдливо шептали:

— Целуй меня.

Он целовал ее неуклюже и когда обнимал, то стучал локтями по яблоневым веткам. Ветки вздрагивали, сыпался лепестковый снег им на плечи, оба были запорошены, но этого они не замечали, а только целовались и шептали друг другу: «люблю, родной, любимая».

— Не кусай мои губы… — просила Клавдия.

Виктор, чувствуя ее упругие ноги, задыхался.

— Скоро я всем скажу, что ты станешь моей женой.

Они вышли из-под яблонь, запорошенные, молодые и счастливые.

* * *

…С тяжелой листвы тополей от горячего июньского ветра уже начал слетать белый пух. Этот ветер мел по асфальту пыль и продувал ветви. Он набегал откуда-то с реки, кружился вокруг тополей и карагачей, застревал в них и успокаивался. Виктор сидел в сквере на скамье и ждал Клавдию. Сегодня она с работниками завода уезжает в подсобное хозяйство завода на прополку.

Маленькие белые парашютики тополиного пуха ложились у ног. Мальчишки собирали пух руками и будто вату бросали в пустую бетонную раковину недействующего фонтана. Рядом с Виктором сидел какой-то подвыпивший немытый гражданин, наверное с работы, и изнывал от жары. К ним подошла босая цыганка в пестро-красной одежде с монистами и быстро предложила погадать. Виктор отвернулся. О чем ему гадать? Прав он или отец?! Конечно, прав он. В этом нет никакого сомнения. Любит ли его Клавдия? Любит. Что его ждет в будущем? Об этом ни цыганка, ни он сам не могут предугадать.

Он только знает, что скоро начнутся пробные испытания стали, и опыт первой плавки решит, наконец, все сомнения, ожидания и надежды.

Пьяный гражданин согласился погадать, протянул руку и после слов цыганки «молодой, красивый, самый счастливый, дай погадаю — судьбу разгадаю» заулыбался от душевной похвалы и гаркнул:

— Валяй, ври — обманывай!

Виктор почувствовал, как ему стало грустно от этих слов, а цыганка уже барабанила приговорками, складными и слащавыми, и ее веселые причитания лезли в уши, убаюкивали, мешали думать.

— Дорогой, золотой, всем родным родной, позолоти ручку на всю получку. Всего пять рублей прошу. Не обеднеешь, счастливым стать успеешь. На пять рублей дом не построишь, а построишь — ветром крышу снесет…

Пьяный захохотал, а когда цыганка сказала ему, что его ждут неприятности в казенном доме, вдруг помрачнел, пристально всмотрелся в свою ладонь и стал таким смиренно-печальным, будто и на самом деле поверил, что в своем или казенном доме, а уж это верно — будут неприятности.

Солнце палило нещадно. Виктор