В грозу - Борис Семёнович Неводов

— Валя заболела.

— Что с ней?

— Кашляет, жар.

Валя лежала на постели. Лицо ее пылало. Глаза лихорадочно блестели. Дышала тяжело, с протяжным свистом.

— Что с тобой, капелька моя?

Валя посмотрела на Анну Степановну своим недетским отчужденным взглядом, закрыла глаза, отвернулась. Маслова опустилась на стул у постели, крепко сжала руки. Она и сама не могла объяснить — почему так полюбила этого чужого присталого ребенка. Покоряла робкая, застенчивая привязанность и затаенная грусть? Или трогала трагическая судьба? Или в короткой биографии этой девочки видела старая ткачиха повторение своего нерадостного далекого детства, вспоминала побои и попреки мачехи и старалась уберечь Валю от такого же горького сиротства. Маслова сидела у постели девочки, тяжелое раздумье овладело ею. Не слишком ли большую ответственность взяла она на себя, приняв в семью чужого ребенка. Когда Несветов находился в безвестии, за всякую беду с Валей ответ она держала бы только перед своею совестью, а теперь случись лихо — отец вправе спросить строго: что, старая, не доглядела, не уберегла?

Всю ночь она провела в тревоге, просыпалась, прислушивалась к свистящему, прерывистому дыханию больной. Уходя утром на работу, сказала Ксаше:

— Снеси в больницу, пусть посмотрят.

В больнице Вале поставили на грудь и спину банки и врач, уже немолодая женщина с уставшим лицом, сказала Ксаше:

— Берегите девочку: воспаление легких в ее возрасте опасно.

Маслова вернулась с работы к обеду. По встревоженному лицу Ксаши догадалась — дело худо, но, все же, скрывая тревогу, спросила:

— Плохо?

— Только пьет и пьет, ни молока, ни супа не ела.

Маслова нагнулась над изголовьем, сердце заныло от жалости: как изменилась бедняжка! Маленькое худенькое тельце ребенка вдавилось в постель, выпирали острые плечики, лицо осунулось, неестественно пунцовы были губы.

— Что болит, Валюша?

Валя с трудом повела головой и еле слышно простонала.

— Голова болит, — догадалась Маслова.

Валя закрыла глаза и лежала неподвижно. Длинная тень падала от ресниц на щеки, и это особенно напугало Маслову:

«Не умерла бы»…

Остаток дня и ночь прошли тревожно. Валя металась, вскрикивала, плакала. Желая облегчить страдания больной и не зная, как помочь, Маслова брала девочку на руки, прижимала к себе, ходила по избе, укачивая. В избе все спали, в окна заглядывала раздражающая луна, по полу от окна к двери протянулась широкая, как ручей, светлая полоса. Маслова ходила взад-вперед, облитая этим лунным светом, ручей протекал у нее под ногами, и ей казалось — она бесконечно будет ходить от окна к двери, держа на руках чужого ребенка, ставшего дороже, ближе и милее родных внуков. Лучше бы ей, старой, заболеть, она уже пожила, повидала и горе и радость. Тяжело смотреть на больного ребенка: хочешь помочь и не знаешь чем.

К утру Валя впала в забытье, никого не узнавала. Маслова сама сходила на квартиру к врачу, упросила зайти.

— Девочка, кажется, вам не родная? — спросила врач, укладывая в сумочку трубку.

— Это ничего не значит, мы ее все любим… Скажите, плохо?

Врач слегка повела плечами.

— Положение очень серьезное, я должна предупредить, надо ко всему приготовиться. Но бывает, организм упорствует и побеждает недуг. У вас горчица найдется? Сделайте горчичную ванну, попробуйте. — Посмотрела на Валю, добавила: — слабенький ребенок.

Ушла, оставив Маслову в тревоге и смятении.

После горчичной ванны Валя успокоилась, затихла. Только по еле приметному дыханию и вздрагиванию ресниц можно было догадаться, что в этом худеньком тельце теплится жизнь.

Анна Степановна отправила ребят поиграть на улице, Ксашу послала к Катерине предупредить, что на работу не выйдет. Закрыла ставни, в избе стало прохладно, сумрачно. Села, скрестила руки на груди и так сидела молча у постели больной, думая свои невеселые думы.

Раскидала, разметала война рабочую семью. Погиб Витенька, славный, добрый сын. Три других, как витязи на распутьи, разъехались в разные края обширного фронта, и каждого стерегла своя судьба. Самый старший, Александр, бился с немцами под Ленинградом — месяца три уже ничего не писал; от среднего, Владимира, письмо еще зимой пришло, от Сергея — с осени — ни слуху, ни известий. Где они, что с ними? Кто старухе-матери поведает? Может, так же, как и Виктор, похоронены в дальней стороне, и не разыщет мать их могильных холмов… Думала с горечью старая ткачиха: что же осталось от ее большой и дружной семьи! Полубольной Алексей, который собирается опять на фронт, два внучонка-несмышленыша, муж-старик в родном далеком городе и доченька, милая резвушка, утеха, ласка — Сашенька. Да и та теперь замуж вышла — ломоть отрезанный. Проводила Сашенька Максима на войну, закручинилась, запечалилась, к матери редко заглядывает, в степи живет, говорит — за работой не так тоскливо. Бог с ней! Радостью, светом ясным, заменой Сашеньки была эта тихая, кроткая девочка. И вот на глазах угасает. Маслова свела брови. Нет, эту девочку не отдаст смерти. Она сделает все, чтобы спасти ее.

Сколько раз за свою долгую жизнь сидела старая ткачиха вот так у изголовья больных своих ребят! В детстве заболели скарлатиной сразу оба старших сына Александр и Алексей. Две недели пробыла она с ними в больнице, две страшных недели почти глаз не смыкала. Выходила. Витенька болел дифтеритом. Он задыхался уже, когда она на руках внесла его в приемный покой, а оттуда — прямо на операционный стол. Поила и кормила его в течение месяца с ложечки. Отстояла! Долго болела воспалением среднего уха Сашенька. Много и она причинила забот. Трудно росли дети. Но никогда, кажется, не тревожилась Анна Степановна, как сейчас, во время болезни этого чужого ребенка. Вспомнились слова Несветова, сказанные на прощанье:

«Вас судьба послала Вале. Лучшей матери ей и не сыскать».

Анна Степановна подавила вздох:

«Что отцу скажу, как в глаза ему взгляну, если не уберегу».

Перебирала в памяти все испытанные средства лечения; ставила банки и горчичники, поила на ночь горячим молоком, смешанным с растопленным маслом. Мочалова посоветовала кормить сахаром или медом.

— Сердцу полегчает.

За большие деньги Анна Степановна купила несколько кусков сахара, растворила в воде и с благоговением поила больную.

В эти тревожные дни от Несветова пришло письмо. Как обычно, оно было проникнуто трогательной и нежной заботой о Вале.

«Напишите подробно, что она делает, как себя чувствует, как питается. В чем нужда у вас? Пишите, не стесняйтесь. Высылаю деньги, купите Валюшке платьице».

Прочтя это место, Маслова нахмурилась:

— Выдумал.

Вечером, когда все улеглись и в избе наступила тишина, Анна Степановна достала из ящика стола лист бумаги, очинила карандаш, села за стол. Глубокая складка прорезала ее лоб.

«Что писать, как