Стеклянные дома - Франческа Рис

как «живописные и эгоистичные», когда снова и снова будет пересказывать эту историю для смеха подружкам в университете. Итак, Гетин снова закрылся, ничего не изменилось. Сегодня для данного расстройства существуют разные названия. Журналисты пишут в иллюстрированные глянцевые приложения длинные эссе в жанре популярной психологии о тяжком гнете токсичной маскулинности, о бесчисленных толпах эмоционально неразвитых молодых мужчин, которые неспособны выразить свои чувства и постоянно закрываются и молчат – во вред не только себе самим, но и обществу в целом. Такое множество несчастных и ужасных мужчин.

Утром она спустилась к завтраку последней. Родители, брат и даже Паоло – все смотрели на нее так, будто она им что-то должна.

– Ну надо же, – проговорила Марго Йейтс манерно и игриво. – Мы не ожидали, что ты придешь одна.

Олуэн сосредоточилась на дыхании, чтобы взять себя в руки. Опустила нож на стол рядом с тарелкой.

– Это была связь на одну ночь, окей? Мы дату свадьбы не назначали, если вы об этом. А вы что думали – что я перееду обратно в деревню и выйду тут замуж? Куплю себе домик с серой штукатуркой в Майс-Хэфод? И немедленно начну размножаться? Можете не мечтать.

Талиесин фыркнул.

– Господи, Ол. Ну ты и сноб.

2017

Она была на причале и снимала, и тут с дороги вдруг донесся рев мотора. За дневные часы сквозь серую зернистость, оставленную за собой дождем, пробился желтовато-водянистый солнечный свет, и Олуэн хотела поймать эту его грязноватую охру, повисшую над водой, будто отголосок ядерной катастрофы. Первой ее реакцией на шум двигателя было раздражение: она решила, что это доставка продуктов и из-за такой ерунды будет испорчена съемка. Только несколько секунд спустя Олуэн сообразила, что никакой доставки не ждет.

– Черт, – выдохнула она себе под нос.

Она застыла с включенной камерой в руках и вскоре услышала, громче собственного дыхания, громче пения птиц и ветра, звук шагов, вскапывающих грязь дорожки. К тому моменту, когда человек, имеющий непосредственное отношение к этим шагам, дошел до дома, Олуэн была уже внутри и сидела на корточках, как была, в одежде – в ванне, откуда ей через горизонтальное окно открывался вид на веранду, но откуда ее саму, если принять правильное положение, тот, кто окажется по ту сторону стекла, едва ли разглядит. Вот тебе и сельское уединение, подумала она. И услышала насыщенный и мягкий звук шагов по деревянным доскам веранды. Через несколько секунд Олуэн различила в рамке окна знакомый силуэт: она уже не раз думала, принимая ванну, что это окно похоже на видоискатель. Увидев его, она почувствовала, как внутри что-то напряглось, натянулось. Она узнала его по походке, по тому, как он держался, по очертаниям плеч. Он остановился, сунул руки в карманы и огляделся. Покачался взад-вперед. Сделав несколько шагов в одну и другую сторону, он окликнул ее по имени и наконец повернулся лицом к дому – и Олуэн впервые за десять с лишним лет увидела лицо Гетина. Ощущение было до боли физическое – почти невыносимое. Она задержала дыхание. Голова шла кругом от того, насколько это лицо было родным – и одновременно чужим. Олуэн была до того сбита с толку, что не сразу осознала основные, простейшие вещи – например, то, что он по-прежнему прекрасен, что на висках у него появилась седина, что скулы стали еще острее, чем раньше. Она наблюдала за тем, как он вздохнул, на секунду закрыл глаза, и тут, не тратя времени на раздумья, она направила на него камеру и начала снимать сквозь окно ванной. Он еще и еще окликнул ее по имени. Несколько раз обошел вокруг дома, и, когда она решилась встать на ноги, чтобы, рискуя быть обнаруженной, снять более широкий общий план, прошелся взад-вперед по причалу. Она смотрела в видоискатель, как Гет снова подошел к дому. На мгновенье он исчез, зазвенел дверной звонок, и на минуту или две она снова опустилась на корточки, стараясь дышать как можно тише, чтобы остаться незамеченной. Ее имя, произнесенное его голосом (какой потрясающе правильный и родной тембр), прозвучало еще несколько раз, и вот наконец он, кажется, сдался. Снова показался в окне. Сел на краю веранды, лицом к воде, посидел так минуту-другую и вдруг обхватил голову руками. Олуэн уловила дрожь в его плечах – едва заметную, почти неразличимую, но ведь было время, догадалась она, – когда-то очень давно – когда движения его тела она улавливала так же безошибочно, как и собственные движения. Она продолжала снимать, а он сидел, глядя на озеро, и, похоже, дал волю эмоциям, и Олуэн понимала: то, что она снимает, – прекрасно.

* * *

Вечером позвонил Джеймс. Поговорили о теракте на Лондонском мосту и о выборах. О ее работе. Он хотел «утвердить расписание на лето». Она терпеть не могла, когда он говорил о жизни так, будто это работа. Она издавала уместные звуки, когда он рассказывал, как приедет на длинные выходные в конце июня, и когда напомнил, что в августе они с друзьями летят на неделю на Сардинию.

– Ты меня слушаешь? – спросил он, пока она снова зажигала потухшую сигарету.

– Угу. Сардиния.

– Ты что – куришь?

– Господи, ну у тебя и слух.

Джеймс хмыкнул, она безошибочно уловила намек на свою фертильность и сказала:

– Слушай, ну отстань, что ты следишь за мной, как занудная тетушка.

Он вздохнул.

– Итак, Сардиния.

– Сардиния?

– Дом мамы Роми. В августе.

– А. Точно. Сардиния. Сколько, говоришь, нас там будет?

Она накинула на плечи одеяло с валлийскими узорами. Озеро сверкало серыми отблесками сумрака, над деревьями кружили летучие мыши. Уместными звуками на реплики Джеймса она, может, и отзывалась, но думать могла лишь о Гетине: о том, как он сидит и смотрит на воду, о том, как вздрагивают его плечи. О том, как в конце концов он встал, зачесал пальцами волосы назад – и каким раздавленным выглядел, когда уходил.

Когда Олуэн наконец удалось избавиться от Джеймса, она лежала на спине на полу в гостиной и раз за разом пересматривала видео с Гетом. Даже в тесных границах экранчика камеры видно было (по крайней мере, ей), каким могучим он выглядел в начале фильма и как уменьшился к финалу. Ночью, перед тем как лечь в постель, она написала в тетради всего одно предложение.

«Безумца с Кадер-Идриса звали Гетин».

* * *

Когда несколько дней спустя он пришел опять, все было по-другому. Клонился к вечеру первый по-настоящему жаркий день этого лета. Белое солнце горело, как пятно от отбеливателя, на абсолютно синем небе, и Олуэн сидела за рабочим столом с опущенными жалюзи – пыталась заставить себя работать. Она весь