Стеклянные дома - Франческа Рис

плечами над тем, насколько болезненно подростковым все это выглядит. Она так чувствует, а на остальное ей плевать. Она даже начала слушать музыку, которую в детстве обожала, а с возрастом научилась высмеивать. Ложилась на полу в гостиной и слушала Джеффа Бакли, Mazzy Star и Пи Джей Харви. Выбирала грустные песни, которые длились ровно столько, сколько требуется, чтобы выкурить одну сигарету, – к этой привычке она тоже вернулась. В Лондоне, работая на студии, она постоянно ощущала гнетущую необходимость следить за собой, чтобы никто не обвинил ее в банальности или сентиментальности. У нее было ощущение, что сентиментальность считается гендерно обусловленной напастью, и, когда кто-нибудь обвинял ее в излишней чувствительности, Олуэн испытывала такой же невыносимый стыд, как и в те моменты, когда ехала на велосипеде, допускала какую-нибудь ошибку и отчетливо понимала, что водители или пешеходы думают в эту секунду: «Тупая сука, ты-то куда прешь». Впрочем, этих пленок все равно никто никогда не увидит. Это были ее «мудборды». Творческий компост. После завтрака Олуэн садилась за рабочий стол и писала. Впервые за долгие месяцы процесс письма ощущался как нечто живое и приносил удовлетворение. Она сортировала и упорядочивала материал.

Олуэн ни с кем не виделась. По вечерам смешивала себе коктейль и звонила Джеймсу, матери или Миранде, которая по-прежнему оставалась ее лучшей подругой с тех пор, как они познакомились на Неделе первокурсника в Оксфорде. Олуэн даже продукты заказывала по интернету, чтобы избавить себя от необходимости выбираться в город. Правда, вначале не обошлось без путаницы. Навигатор курьера, убежденный в том, что такого индекса не существует, отправил беднягу «на какую-то гребаную ферму у черта на рогах». Звали курьера Дункан. Он оказался словоохотливым ливерпульцем, и Олуэн была благодарна за то, что колдобины на дороге послужили удобной отговоркой, чтобы предложить ему оставить пакеты в начале подъездной дороги. Ей вообще ни с кем не хотелось разговаривать, и в деревенскую лавку она бы тоже не пошла, если бы не была настолько поглощена работой, что напрочь забыла про свой менструальный цикл. Сначала хотела просто махнуть на это рукой, но в лесных подручных средствах она не разбиралась, испачкать дорогую датскую мебель не хотелось, а свою менструальную чашу она забыла в Лондоне, потому что была страшно рассеяна и не умела организовывать собственную жизнь. Организованность ей даже претила: Олуэн считала, что быть собранной – это мещанство.

По дороге к лавке она испытала новую форму погружения в прошлое: любой мог ее увидеть. Продавщица была приблизительно ее ровесницей, с тугими штопорообразными завитушками, выкрашенными в тот же матовый черный, что и тушь, корками покрывающая ее ресницы. Женщина была настолько беременна, что, казалось, вот-вот разродится прямо здесь за прилавком, под полками с туалетной бумагой и банками консервов, и к тому же она излучала такую радость, что Олуэн стало еще более неловко. Она положила коробку с тампонами на прилавок вместе с несколькими другими предметами, которые взяла, чтобы тампоны не так бросались в глаза: пинту молока, банку бобов, Twix. Беременная сначала заговорила с ней на валлийском – Олуэн состроила извиняющуюся гримасу. Женщина с той же благодушной радостью перешла на английский и сказала:

– Лицо у вас вроде знакомое. Вы здешняя?

Олуэн не разговаривала ни с кем уже несколько дней, и вот именно таких встреч она опасалась больше всего. Она провела ладонью по лбу и заставила себя встретиться с женщиной глазами.

– Ага. Ну… Вроде того.

Попыталась улыбнуться. Собралась и приняла решение, что в следующий раз, когда откроет рот, постарается говорить не с таким безупречным английским произношением. Женщина ободряюще кивнула – едва заметное движение, как будто голова просто непроизвольно дернулась. Олуэн догадалась, что от нее ждут более развернутого ответа.

– Я выросла тут в деревне.

– А, ну тогда мы точно знакомы. Наверное, даже в школу вместе ходили!

Последние пятнадцать лет Олуэн злилась на родителей за то, что они забрали ее из местной общеобразовательной школы и отправили в частный интернат, таким образом лишив возможности получить высокий статус человека с государственным образованием. Щеки обожгло.

– Я не очень долго ходила в местную школу.

Женщина осталась невозмутима. Она щелкнула языком и стала в открытую рассматривать Олуэн.

– Нет, ну я вас точно знаю. Как вас зовут?

Никогда она так сильно не чувствовала себя самозванкой, как в те моменты, когда приходилось произнести вслух имя Олуэн. Она даже подумала было приврать и воспользоваться своим вторым именем, но решила, что Хелена прозвучит еще хуже.

– Олуэн.

Женщина ахнула.

– Нет. – Ясная улыбка засияла с пущей силой. – Ну конечно! Я жена Данни. Ния!

– Ах вот как, – проронила Олуэн с дежурной улыбкой. – Ну да.

– Данни из Брин Хендре. Данни Томас?

Олуэн потребовалась секунда, чтобы уловить связь, и, когда она наконец сообразила, Ния уже произнесла:

– Брат Гетина!

Она продолжала глупо улыбаться.

– Данни. Ну да. – Ладони сжались в кулаки, Олуэн отчетливо осознавала, что воздух, который она вдыхает, существует отдельно от нее самой. Коробка шоколадных батончиков на прилавке пульсировала под белым сиянием лампы дневного света. – Брат Гета, – повторила она.

– Вы ведь теперь в Ти Гвидре, да?

– Угу. На лето, да.

– Отлично, – сказала Ния. – Там чудесно, правда? Красивое место, ничего не скажешь.

– Да.

– Вы, как вернулись, с Гетом связывались?

Олуэн растерянно моргнула.

– Он по-прежнему здесь?

– Где ж ему быть?

Пока Ния говорила, Олуэн отметила, как окаменело ее собственное лицо, приняв выражение вежливого внимания.

– Ой, да вам надо ему написать. Сейчас я номер продиктую. Он будет страшно рад, вот увидите.

Олуэн непослушной рукой вынула из кармана телефон и вбила туда номер, который Ния зачитывала со своего экрана.

– Знаете, наверное, мне не следует вам этого говорить, но он был просто убит, когда они дом этот выставили на продажу.

Ощущение было такое, будто Ния направила ей прямо в лицо яркий луч света.

– А, да?

– О да, просто ужас.

Вопросы, которые так и хотелось задать, возникали в голове в виде готовых, сформулированных предложений, но то ли гордость, то ли потрясение так и не позволили Олуэн произнести их вслух.

– Дан в Брин Хендре теперь, считай, хозяин, – Ния сменила тему.

Олуэн даже не поняла, как она переключилась обратно на Данни. Ясно было, что Ния говорит с энтузиазмом человека, который несколько часов дожидался собеседника, но Олуэн была чересчур ошарашена, чтобы воспринимать хоть что-то из этого естественного словесного потока.

– Йестин совсем плох, бедняга. Данни пытается убедить Гета перейти работать к нему, потому что в лесу в наши дни толком не заработаешь. Но вы же знаете Гета. Как упрется – так всё.

Имя Йестина вывело Олуэн из оцепенения.

– Как забавно, что вы заговорили о Йестине, – сказала она, стараясь заставить голос звучать как можно естественнее. – Я