Монгольский след - Кристиан Гарсен

— И всё это за полминуты?

— Не полминуты, а полчаса, — возразила Нююрикки.

Рагнвальд замер, всматриваясь в удаляющийся зад лейтенанта Эмберн. Почувствовал, что похотливые мечты о начальнице отпустили его.

«Так и есть, — подумал он. — Тихо шифером шурша, у лейтенанта едет крыша не спеша».

Он снова тронулся с места. Их разделял уже десяток метров, так что ему пришлось ускорить шаг.

— И это еще не всё, — сказала Нююрикки, даже не подумавшая притормозить. — Она сообщила мне, где живет Эзра Бембо. Сказала, что мы можем найти его в «пещере-матке».

— В пещере-матке, ну конечно, где же еще, — пробормотал Рагнвальд.

— Это вон там, — заключила она, указав рукой на запад, в сторону цепочки гор и, перед ними, отвесного охристого обрыва, среди складок которого можно было разглядеть небольшую площадку.

Розарио Тронбер 3

Восьмидесятилетняя монахиня, крошечная и бритая наголо

Мы с Самбуу долго шли по утопавшей в грязи лесной дороге к Товхону: подъехать к монастырю на машине было невозможно из-за сильных дождей, пролившихся здесь в последние недели и совершенно размывших, сделав непроходимыми, окрестные автомобильные пути. Ванлинь остался сидеть в джипе на краю леса, заявив, что ему нужно кое-что написать. Дохбаар тоже остался, надеясь немного вздремнуть. На том, чтобы мы повидали монастырь, настоял Самбуу: по его словам, это не лишь бы какая достопримечательность, к тому же как раз у нас по пути, а все равно ведь нужно иногда делать остановки для отдыха. Я поддался на уговоры — так мы и оказались на безлюдной дороге, петляющей под сенью огромных деревьев. Вперед продвигались молча, не отвлекаясь на разговоры, сосредоточившись на перескакивании с островка на островок среди луж, — впрочем, не запачкать штаны нам все равно не удалось. Мне тем временем вспомнился другой монастырь, поменьше, в который мы завернули накануне. Там я расспрашивал Самбуу о значении религии для монгольской культуры, о роли шаманизма и различных направлений буддизма: мне показалось, господствующем религией буддизм стал в какой-то степени благодаря тому, что частично впитал в себя местные шаманские ритуалы и мифы — точно так же, как на западе христианство приспособило к своим нуждам некоторые языческие традиции. Он сказал тогда, что в этих материях совсем не Копенгаген и что все религии ему глубоко безразличны. Оказалось, Самбуу — коммунист, к тому же ярый.

Возможно, покажусь идиотом, но я не ожидал встретить в коммунистической стране хоть одного убежденного коммуниста. Конечно, падение Советского Союза не могло остаться без последствий и по эту сторону границы, так что современный монгольский коммунизм стал более мягким — особенно, если сравнить его с эпохой колониального сталинизма (1930–1960) — «чистками» кадров, расстрелами «классовых врагов», попытками насильно перевоспитать весь народ. Однако Самбуу, к моему удивлению, не только одобрял, хотя и без особого энтузиазма, политику нынешних властей — в той мере, в которой они, пробуждая чувство национальной гордости, пыжились хоть как-то противостоять, среди немногих стран, дорожному катку неолиберального глобализма, пусть и ценой раздувания коррупции. Более того, он пытался оправдать, пусть и не вполне решительно, мрачные десятилетия, когда страной правил маленький клон Сталина — маршал Чойбалсан, не говоря уж о бесспорных заслугах Сухэ-Батора[63] — безвременно скончавшегося вождя революции.

Тот монастырь, что мы посетили накануне, был разрушен по приказу властей, воевавших с религией, в 1937-м — как все или почти все монастыри в стране — и отреставрирован всего несколько лет назад. Открывшая нам двери монахиня лет восьмидесяти, крошечная и бритоголовая, показала и объяснила нам некоторые фрески, изображающие кричащими красками божества, леденящие кровь, — с ожерельями из человеческих черепов, суровым взглядом, множеством рук и клыками, как у вампиров; показала нам несколько свитков со священными текстами, записанными одни на тибетском, другие на старомонгольском, затем надолго застыла в поклоне перед ними, и всё это время с ее уст не сходила совершенно очаровательная улыбка. Среди прочего она много рассказывала о репрессиях 1930-х годов, когда по приказу коммунистического правительства почти все монастыри были разрушены, и тысячи монахов убиты или брошены в тюрьмы.

Когда мы вышли наружу, Самбуу тепло поблагодарил маленькую лысую монахиню: поклонился ей, сложив ладони, и сунул пару купюр и ее хрупкую морщинистую руку. Потом, пока мы шли к джипу (в тот раз Дохбаар тоже оставался в машине — как и Ванлинь, увлеченно заполнивший свой блокнот каракулями и отмахнувшийся от экскурсии), он счёл необходимым сместить некоторые акценты в трагическом рассказе монахини, позволив тем самым предположить, что он готов в какой-то мере оправдать массовые казни монахов и повсеместный снос их обителей по безумному приказу тирана, жестокосердию которого мог бы позавидовать в этом плане даже сам Сталин.

— Репрессии, согласен, были чудовищными, — сказал Самбуу. — Однако нужно учитывать, что вплоть до революции 1924 года[64] духовной жизнью Монголии заправляли тибетцы — ведь монгольский буддизм (он относится к секте «желтых колпаков») произошел от тибетского ламаизма[65]. Духовенство прибрало к рукам огромные богатства: ему принадлежали чуть не все пастбища и половина всего поголовья скота. Мы оказались в ситуации, когда монгольской культуре стало угрожать исчезновение: экономику и политику контролировали китайцы, а тибетцы, руководившие монастырями, старались вытеснить монгольский язык тибетским. Подавляющая часть народа безропотно влачила жалкое, отсталое существование. Монастыри разрастались, и только при них имелись школы, действовавшие с согласия властей. Вы только вдумайтесь: в каждой семье один или двое детей готовились к духовной карьере, а в результате около половины монголов-мужчин становились монахами, так что перед страной замаячила проблема воспроизводства населения, некоторые ученые начали предсказывать, что монгольский народ исчезнет уже в среднесрочной перспективе. В такой-то вот обстановке и произошла революция — конечно, при поддержке советских войск. Чойбалсан, преемник Сухэ-Батора, решил искоренить ламаизм и развернул кровавые репрессии, которые по размаху — это правда — превзошли сталинские в СССР. Погибло, полагаю, более 10 процентов населения — и не только ламы. Пострадал весь грамотный слой населения, искусство и наука были уничтожены. Новые власти поставили всю страну на колени. Конечно, это всё чудовищно, отвратительно, не лезет ни в какие ворота — называйте, как хотите. Я вовсе не оправдываю методы, которыми проводилась политика партии. А говорю вам это, чтобы показать репрессии на более глубоком историческом фоне. Вы читали Томаса Бернхарда[66]?

Должен признаться, этот вопрос, вдруг заданный монгольским гидом посреди степей, несколько меня огорошил. Я кивнул головой, и Самбуу продолжил:

— Когда я был студентом в Европе, один приятель-немец дал мне почитать несколько его