Монгольский след - Кристиан Гарсен

книг. В одной из них мне и попалась эта фраза, которую я часто вспоминаю, когда заходит речь об истории моей страны: «Когда сильные мира сего становятся слитком могущественными в своем государстве и, благодаря долгому нахождению у власти, присваивают не только материальное достояние нации, но также все духовные богатства народа, множество людей в других государствах почему-то еще удивляются, что изо дня в день то в одной стране, то в другой случаются убийства представителей власти, по возможности — с особой жестокостью, и в конце концов те страны погружаются в анархию». Вуаля. Революции, теракты и репрессии не на пустом месте растут и не с луны к нам падают. Вам-то уж во Франции об этом кое-что известно, так ведь?

На этих словах мы и вернулись к Дохбаару и Ванлиню, который всё еще увлеченно что-то строчил.

И в тот же день, когда мы уже сели в машину и снова окунулись в запах бензина, тряску на ухабах и тягучий сироп американской попсы, Ванлинь, после долгих колебаний, рассказал мне часть своего сна, который он видел тем утром и в котором сухонькая старушка поведала ему, что какой-то иностранец — возможно, речь о вашем друге, — уточнил он с нерешительной улыбкой, как бы подчеркивая, что не следует слишком уж доверять подобным сведениям, — разбил палатку в местности Дулаан-Хайрхан-уул, и Самбуу подтвердил, что неподалеку от мест, куда мы направляемся, существует гора с таким же названием.

Это было накануне, а теперь мы с Самбуу продолжали брести среди мокрого топкого леса, пока не уперлись в охристого цвета скалу.

— Монастырь Товхон расположен вон там, — показал он поднятой рукой.

Я в том направлении ничего не заметил.

— Так и должно быть, — пояснил он, — снизу платформа не видна.

Пока мы взбирались по десяткам высеченных в камне узких ступенек, Самбуу рассказал мне, что здесь долгое время жил Дзанабадзар[67], один из величайших гениев монгольской культуры, на скале остался даже отпечаток его ступни, что подтверждает его магическую силу. Чуть позже он показал мне этот след. Отпечаток действительно был отчетливо виден: ступня у Дзанбадзара оказалась очень длинной, не меньше 45-го размера. Каких-либо других чудес видно не было — значит, лишь след правой ноги сумел там войти в вечность. Я не стал ничего говорить по этому поводу, просто изобразил на лице живой интерес. Самбуу же расплылся в улыбке — похоже, его почему-то распирала гордость оттого, что показал мне эту святую реликвию.

— Немного выше здесь есть две пещеры, — сказал он, — если хотите, можем сначала заглянуть туда, а в сам монастырь зайдем позже.

Я согласно кивнул, и мы стали карабкаться дальше.

Первая пещера довольно просторная. Именно в ней жил один монах, который в конце шестидесятых начал в одиночку отстраивать монастырь, тоже сметенный волной репрессий против ламаизма. Говорят, он вручную вырубил этот грот в скале за одиннадцать лет.

Еще выше находится другая пещера, совсем маленькая, — чтобы добраться до нее, нужно три-четыре метра проползти вверх по стене, подтягиваясь на веревке. Расположена она на широкой площадке, с которой открывается замечательный вид на раскинувшийся далеко внизу обширный лес, через который мы с Самбуу пришли сюда, и на каскад вознесшихся над туманом горных вершин вдалеке. По правде говоря, это не пещера, а ниша: войти в нее можно только поодиночке, а стоять там — только пригнувшись. В тот день монастырь был пуст, мы оказались единственными посетителями, но вообще, по словам Самбуу, это культовое — в обоих смыслах — место для паломников и туристов, и случается, что у входа толпятся десятки желающих протиснуться внутрь скалы, поскольку эта пещера считается не только священной, но и волшебной. Паломники по очереди заходят в нее, замирают, скрючившись, на несколько мгновений и выходят, как бы родившись заново, преобразившись, смыв с себя миазмы прошлой жизни. Ее называют «Материнским чревом», пещерой превращений[68].

Самбуу вошел в нее первым, скрючился и застыл примерно на минуту, затем вышел, жмуря глаза, со странной улыбкой на губах. Подал знак, что пора войти туда и мне. Немного поколебавшись, я, пригнув спину, шагнул внутрь.

История от Чэня-Костлявого 3

Имя, подходящее для мужчин и для лис

Они припарковали свой внедорожник у подножия крутого утеса — возле естественной косой складки на обрыве, которой, похоже, можно было воспользоваться для восхождения. Эта складка вела к пещере, которую они заметили в последний момент: вход был скрыт за валунами и кустом с удивительно густой листвой — он-то и подтолкнул Нююрикки резко затормозить, подняв густое облако пыли и ошеломив пробегавшего мимо геккона: вытаращив и без того огромные глаза, он замер и уставился на автомобиль, не понимая, что тут происходит. Сидевший неподалеку тушканчик, наоборот, торопливо юркнул в свою нору. В этой части котловины сухая охристая земля была усеяна разноцветными цветками, казавшимися еще более крошечными среди высоченных кактусов с сервизами белых соцветий на макушках. Горные вершины на горизонте плавились и подрагивали в полуденном зное.

— Вы полагаете, это здесь, лейтенант? — спросил Холлингсворт без особого энтузиазма.

Что она могла об этом знать?

— Возможно, — сухо ответила она.

Они вылезли из машины.

— Лейтенант, — задумчиво произнес Рагнвальд, хлопнув дверцей, — у меня назрел вопрос.

— О чём вы, Холлингсворт?

— Как бы сказать… Ваше имя… Довольно необычное, согласитесь. Из какого оно языка?

Нююрикки вперила в него ледяной взгляд. Стоя по разные стороны джипа, они смотрели друг на друга, пока Рагнвальд не начал подозревать, что сморозил какую-то глупость и не опустил глаза, как бы заинтересовавшись устройством ручки на дверце.

— Рагнвальд, — степенно произнесла Нююрикки, — о чем я вам только что говорила?

— Только что?

— Да, когда я пересказывала песенку девочки.

Рагнвальд поднял взгляд, постаравшись сделать его одновременно проницательным, импозантным и почтительным, отражающим служебную субординацию.

— Я уж не помню, лейтенант. Что она предоставила вам сведения о типе, которого мы разыскиваем?

— Это да, — согласилась Нююрикки. — Но о чем еще?

Рагнвальд задумался.

— Она напевала мелодии, которые напомнили мне поездку в детстве к дедушке с бабушкой, — отчеканила Нююрикки тоном школьной учительницы.

— Ах вот вы о чем! Конечно, помню.

— А поехала я к ним в…?

Поколебавшись, Рагнвальд вкрадчиво улыбнулся:

— Вы так молоды, лейтенант. — Он хотел было сказать: «так красивы», но язык не повернулся. — Может быть, в 1980-м?

Нююрикки подняла очи к небесам.

— О господи! Холлингсворт, я имею в виду страну и тамошний язык.

— Ах, это! — подхватил Рагнвальд. — Она пела на китайском, так вы сказали. Это очень меня озадачило, лейтенант, — добавил он уже