Монгольский след - Кристиан Гарсен

Нююрикки ответила не сразу.

— На китайском? — переспросила она. — Почему на китайском?

Но потом до нее дошло.

— И точно, — сдалась она, — вы правы. На китайском. И я не похожа на китаянку, согласна. Однако имя у меня в какой-то мере китайское. Видите ли… его дают обычно мальчикам, а еще лисам. Мне его дали потому, что родилась с заостренным носиком и пухом на ушах — и показалась похожей на лисенка. Вот.

— Это правда, лейтенант? — спросил Рагнвальд, хотевший было сказать: «Вы сильно изменились, теперь вы так прекрасны».

— Правдивей не бывает, — увильнула Нююрикки. — Ладно, мы идем?

И они приступили к не такому уж долгому восхождению к темнеющему в скале ходу в пещеру. Рагнвальд шел по пятам за Нююрикки, не спуская глаз с покачивающихся сочных ягодиц своей начальницы.

Пещера оказалась просто полостью в камне — с парой темных закутков, но без галерей, которые вели бы вглубь горы. С площадки перед входом, нависающей, словно балкон, над землей, открывался вид на многие километры пустыни, где глазу было не за что зацепиться, кроме редких валунов, худосочных кустиков и похожих на мачты кактусов.

— Какой чудесный вид, — выдохнул Рагнвальд, как только они добрались до площадки. — Я бы сказал, вдохновляющий.

Пещера выглядела явно пустой — если только кто-нибудь не спрятался в одном из дальних карманов. Внутри, справа от входа, имелся маленький родник с чистой водой, рядом на камне стояла кружка, а чуть в стороне — кастрюля, там же лежали вилка, ложка, нож и другие кухонные принадлежности, прикрытые куском не слишком чистой ткани.

— А ведь здесь кто-то живет — предположил проницательный Рагнвальд.

Нююрикки, слегка раздосадованная могучим умом напарника, уставилась на него, уперев руки в бока, но ничего не сказала.

— Браво, Рагнвальд, — всё же нарушила она затянувшееся молчание. — Теперь следуйте за мной.

И они углубились в пещеру, Холлингсворт при этом по-прежнему прилип взглядом к ее манящим бедрам. Стены кое-где были покрыты рисунками, точнее-набросками облаков, кактусов, скал, различных животных. Небольшой наспех сколоченный столик, стул, матрас на полу — вот и вся обстановка жилища. На столе лежали стопка тетрадей, заполненных мелким почерком, коробка со свечами, спички. Рагнвальд взял в руки и полистал одну из тетрадей.

— Вы такое где-нибудь видели, лейтенант? — он протянул тетрадь Нююрикки.

Она начала читать, потом покрутила тетрадь так и эдак перед глазами.

— Писал он почему-то в разные стороны. Еще эти рисунки… Трудновато будет разобрать.

— Ну, во всяком случае, жил-то он здесь. Но куда он все-таки подевался?

Пока Рагнвальд раздумывал на эту тему, Нююрикки занялась тщательным осмотром пещеры. Один из закутков у дальней стены, слева, выглядел более темным или более глубоким, чем остальные. К нему она и направилась. Но по пути задержалась у матраса: на нем валялась пара скомканных одеял, под которыми мог скрываться, например, маленький скрюченный труп. Или какое-нибудь притаившееся животное. Или груда костей. Она поставила ногу на комок одеял, и тот осел, как рыхлая полупустая шкурка сурка на выходе из зимней спячки. Переступив через матрас и подойдя к укрытой мраком стене, Нююрикки стала ощупывать ее и вскоре обнаружила вертикальную щель в скале.

— Рагнвальд, вы не могли бы дать мне фонарик?

Полицейский пошел на зов, а по дороге еще раз проверил — на всякий случай, не скрывают ли одеяла на матрасе что-нибудь подозрительное. Взяв у напарника фонарик, Нююрикки направила луч света внутрь вертикальной, миндалевидной ниши — в высоту она была полутора метров, имела полметра в ширину и метр в глубину. В нише лежало, скрючившись, чье-то тело.

— Нифига себе… — пробормотал Рагнвальд.

Это был мужчина, вернее — его останки. Худощавый, иссушенный, со старческой кожей и птичьим профилем. У него были длинные, собранные на затылке в пучок седоватые волосы, похожая на мочалку борода, тощие длинные руки с удивительно худыми запястьями. И словно когти вместо пальцев, судорожно сжатые на костлявой груди. Мужчина лежал на боку, согнув ноги, почти касаясь коленями подбородка. Глаза у него были открыты, и лицо выражало удивительную безмятежность. Полицейские молча всматривались в него. Их обоих охватило странное ощущение умиротворенности, как будто они созерцали достаточно убедительное отражение собственных лиц.

«Мумия в духе инков»[69], — подумала Нююрикки.

«Зародыш в материнской утробе», — подумал Рагнвальд.

Розарио Тронбер 4

Сотни яков с могучей косматой грудью

Молодая женщина разложила перед собой обожженные бараньи лопатки. В полумраке юрты казалось, что ее совершенно белые волосы слегка светятся сами собой. Она не была альбиносом: кожа у нее была смуглая, глаза — карие.

— Она прямой потомок Кёкёчу[70], - заверил меня Самбуу. По моим вскинутым бровям он понял, что я никогда не слышал этого имени, и пояснил:

— Так звали шамана Чингис-хана.

Сеанс гадания не входил в наши планы, но и отказываться от такого предложения мы не стали. Помог устроить его Дохбаар, исполнявший во время поездок по стране обязанности почтальона для знакомых кочевников и по дороге завернувший к этой женщине, чтобы передать одну из посылок: он и подсказал Самбуу, что хозяйка юрты — авторитетная ворожея, причем особенно удачно она указывает, где искать пропавших людей.

— Не исключено, это она несколько лет назад помогла отыскать сына бразильского дипломата, — шепнул мне Самбуу, — помните эту историю?

— Никогда о таком не слыхал.

— По официальной версии, разыскал его один из моих друзей — Пурэв-баатар. Он тоже работает гидом для туристов, а в тот раз сопровождал бразильца, приехавшего на поиски соотечественника. Но Дохбаар теперь уверяет меня, что в действительности именно она навела их на след. Не знаю, правда ли это. Мне-то, во всяком случае, эту историю рассказывали по-другому.

Мне уж тем более всё это казалось сомнительным, и про себя я только ухмыльнулся. Тем временем молодая женщина, помолчав несколько мгновений, попыталась рассчитать знаки на прокаленных лопатках. Стоя на коленях, она раскачивалась взад-вперед с прижмуренными глазами и что-то бормотала механическим тоном, немного напомнившим мне декламацию священных сутр молодыми монахами, которую я слышал в монастыре, хотя речь в обоих случаях шла, конечно, о совершенно разных вещах. Продолжалось это не долго: она вскоре встала, глаза у нее сияли, широкое лицо осветилось радостной улыбкой. Поблагодарила со множеством поклонов Дохбаара за посылку, и мы вышли из юрты.

Я не стал ничего спрашивать у Самбуу, надеясь, что он сам поведает, о чем говорила наследница Кёкёчу, но мой взгляд, мне казалось, вполне ясно показывал, чего я жду.

Ванлинь всё это время