Маленький человек, что же дальше? - Ганс Фаллада

– Дорогие дети! – неожиданно доносится голос Яхмана, сразу становится понятно, что он пьян. – Дорогие дети, извините меня, я всего на минутку…

– Да, конечно, – говорит Пиннеберг. – Заходите, господин Яхман.

– Минутку, молодые люди, я вхожу. Вы – семья, и мы – семья. Не официально, но со всеми скандалами… Почему же мы не можем помочь друг другу?

– Убирайтесь! – отвечает Пиннеберг.

– Вы очаровательная женщина, – говорит Яхман и тяжело садится на кровать рядом с ним.

– Это, к сожалению, всего лишь я, – отзывается Пиннеберг.

– Неважно, – говорит Яхман и встает. – Я тут сориентируюсь, просто обойду кровать.

– Вы должны уйти, – беспомощно протестует Пиннеберг.

– Я и собираюсь, – говорит Яхман, прокладывая путь между умывальником и столиком. – Я, собственно, по поводу аренды…

– О господи, – вздыхают супруги.

– Это вы, красавица? – кричит Яхман. – Где же вы? О, включите свет. Скажите еще раз: о господи. – Он пробирается дальше по комнате, полной ловушек, к той стороне кровати, где должна быть Эмма. – Знаете, ваша мать вечно ноет, что еще не получила деньги за аренду. Сегодня снова весь вечер нам испортила, теперь рыдает. Ну, Яхман, подумал я, в последнее время деньги у тебя так и липнут к рукам, если уж отдавать ей, так отдавать лучше детям, а они сами заплатят. Разницы нет. Главное, что будет мир…

– Нет-нет, господин Яхман, – начинает Пиннеберг, – это очень любезно с вашей стороны…

– Любезно… – Он снова спотыкается. – О черт, что это такое? Новая мебель! Зеркало? Ну нет, к зеркалу я и близко не подойду в этой темноте. Красавица, скорее идите сюда и возьмите мои деньги.

– Очень жаль, господин Яхман, – отзывается Пиннеберг, – что вы проделали такой долгий путь напрасно. Та сторона кровати пуста, моя жена рядом со мной.

– Черт возьми, – разочарованно шепчет великан.

Из-за двери раздается плаксивый голос: «Хольгер, ну где же ты?»

– Скорее прячьтесь! Она сейчас войдет, – шепчет Пиннеберг.

С грохотом открывается дверь.

– Может быть, Яхман здесь? – И фрау Пиннеберг включает свет. Два пары глаз испуганно оглядываются, но его нигде нет. Должно быть, спрятался за шкафом.

– Куда он снова запропастился? Он иногда убегает на улицу, потому что очень жарко… А вот же…

Пиннеберг и Ягненок встревоженно следят за взглядом мамы. Но это не Хольгер, как она думала, а несколько банкнот, лежащих на красном шелковом покрывале Ягненка.

– Мама, – уверенно говорит Ягненок. – Мы только что все обсудили. Это деньги за аренду, возьмите, пожалуйста.

Фрау Миа Пиннеберг берет деньги.

– Триста марок, – шепчет она, задыхаясь. – Ну, хорошо, что вы все обдумали. Это пойдет на оплату октября и ноября, останется только мелочь за газ и свет. Разберемся с этим при случае. Ну, хорошо… спасибо… Спокойной ночи…

Она выходит, прижимая к груди свое сокровище.

Из-за шкафа появляется сияющее лицо Яхмана:

– Какая женщина! – восклицает он. – Какая женщина! Триста марок за октябрь с ноябрем – это очень хорошо! Ну, извините, дети, теперь я должен ее догнать. Во-первых, мне любопытно, скажет ли она что-то о деньгах. А во-вторых, она сейчас наверняка в хорошем настроении… ну, спокойной ночи.

И он тоже уходит.

Кесслер разоблачен и получает пощечину. Пиннебергам все равно приходится съехать.

Утро, серое и хмурое ноябрьское утро, в «Манделе» еще совсем тихо. Пиннеберг только что пришел – он первый или почти первый в своем отделе. За дальним прилавком в полумраке копошится еще один продавец. Но Пиннебергу все равно, он в ужасном настроении – наверное, из-за погоды. Он достает отрез мельтона и начинает отмерять.

Раз-раз-раз.

Тот, кто копошился в полумраке, приближается нему, не сразу, как это сделал бы Хейльбутт, а потихоньку, как будто крадучись. Значит, это снова Кесслер, и Кесслер что-то от него хочет. Эти его мелкие уколы, трусливые издевки – Пиннеберг так от него устал. Каждый раз Пиннеберг так сердится на Кесслера, хочет ударить его по лицу, ненавидит его с тех самых пор, как тот сделал замечание о «роде Леманов».

– Доброе утро, – говорит Кесслер.

– Доброе утро, – отвечает Пиннеберг, не поднимая глаз.

– Пасмурно сегодня, – говорит Кесслер.

Пиннеберг не отвечает. Раз-раз, вертится отрез.

– Ловко вы управляетесь, я погляжу, – говорит Кесслер с несколько смущенной улыбкой.

– А вы не глядите, – отвечает Пиннеберг.

Кесслер, похоже, хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать. Пиннеберг очень нервничает – если Кесслеру что-то нужно, не жди ничего хорошего.

Кесслер наконец спрашивает:

– Вы ведь живете на Шпенерштрассе, Пиннеберг?

– Откуда вы знаете?

– Так, где-то слышал.

– Ага, – отзывается Пиннеберг.

– А я живу на Паульштрассе. Странно, что мы никогда не встречались в общественном транспорте.

«Что же он замышляет? – раздражается Пиннеберг. – Вот бы прямо сказал, а не тянул. Какая свинья!»

– Вы ведь тоже женаты, – говорит Кесслер. – Сейчас непросто содержать семью. У вас есть дети?

– Ничего об этом не знаю, – говорит Пиннеберг сердито. – Вы бы лучше поработали, а не стояли здесь.

– Не знаете? Что ж, хорошо… – говорит Кесслер, а потом переходит в наступление, будто бы впиваясь зубами в свою жертву. – Но, может быть, так и есть. «Ничего об этом не знаю». Просто замечательно. И это говорит отец семейства…

– Слушайте, господин Кесслер! – Пиннеберг приподнимает сантиметр.

– Ну, что же? – спрашивает Кесслер. – Вы же сами так сказали. Или не сказали? Главное, чтобы фрау Миа знала…

– Что? – кричит Пиннеберг. Несколько продавцов, которые пришли позднее, обернулись на крик. – Что вы от меня хотите? – спрашивает он уже тише. – Я вам морду набью, дурак вы этакий. Все время только пакостите…

– Это что же, изысканное светское общение? – усмехается Кесслер. – Не задирайтесь, молодой человек! Мне интересно, что скажет господин Янеке, когда я ему покажу это объявление. Кто позволяет своей жене размещать такие грязные объявления, такие свинские…

Пиннеберг – не спортсмен. Он не может просто перепрыгнуть через прилавок. Чтобы достать Кесслера, ему нужно обойти весь этот чертов прилавок…

– …позор для всего магазина! Не начинайте драку!

Но теперь Пиннеберг уже нависает над ним. Как уже было сказано, он не спортсмен, и он дает Кесслеру пощечину, а тот отвечает ударом, и теперь они, сцепившись, неуклюже катаются по полу.

– Ну погоди у меня, ты, свинья, – шипит Пиннеберг.

К ним начинают сбегаться продавцы с других прилавков.

– Так нельзя!

– Если Янеке это увидит, они оба вылетят.

– Только покупателей не хватает…

Вдруг Пиннеберг чувствует, что сзади его кто-то схватил и приподнял, оттаскивая от противника.

– Отпустите меня! – кричит он. – Я сейчас…

Но это Хейльбутт, и Хейльбутт совершенно спокоен:

– Не будьте дураком, Пиннеберг. Я гораздо сильнее вас, и уж я вас точно не отпущу.

Там, в стороне – Кесслер – уже