Парижанки - Мариус Габриэль

Вместе с Абецем пришли два старых друга Жози: маркиз и маркиза Полиньяк. Мельхиор де Полиньяк был весел и энергичен, насколько это было возможно. Он унаследовал дом шампанских вин Помери и обладал достаточным даром предвидения, чтобы еще до войны проникнуться идеями Гитлера, благодаря чему стал нацистским фаворитом среди французской знати. Его светловолосая жена, американка Нина, очаровательная в пронзительно-желтом наряде, несла в руках ведерко со льдом, где покоились две бутылки фамильного шампанского. Она заверила всех, что этот напиток куда лучше того, что подают в буфете.

За Полиньяками следовали другие сотрудники немецкого посольства: Эрнст Ахенбах с невинным лицом, сиявший улыбкой и бликами круглых очков, который, как все знали, согнал сотни евреев в лагеря, и Рудольф Шлайер, генконсул рейха в Париже, пухлый улыбчивый мужчина с гитлеровскими усиками, способный учуять еврея сквозь каменную стену и поклявшийся очистить Францию от еврейской крови. Их сопровождали жены, прибывшие в Париж за покупками. В эти дни франк практически ничего не стоил, а шикарные магазины работали только для немцев, поэтому новые господа грузовиками скупали и увозили меха, шелка и украшения. И нынешним вечером жены чиновников хвастались своими приобретениями.

— Удивлена, что в магазинах еще остались товары, — сухо заметила Арлетти, проигнорировав суровый предупреждающий взгляд Жози.

Последним появился офицер в безукоризненно сидящей форме, при виде которого Арлетти особенно остро пожалела о выборе цвета своего платья. Ярко-голубые глаза Ганса-Юргена Зеринга отыскали ее, и тут же его лицо засветилось искренней счастливой улыбкой, поразившей Арлетти прямо в сердце.

Он сел прямо у нее за спиной и наклонился вперед, шепнув:

— Я надеялся, что вы будете здесь сегодня. Все время о вас думал.

— А я думала о вас, — услышала она собственный ответ. Удивительно, но она сама этого не осознавала, пока не сказала вслух. Арлетти действительно не могла избавиться от мыслей о Фавне вот уже несколько дней. Словно она гуляла по чудесному заброшенному пляжу и увидела на песке удивительно красивую ракушку, но прошла мимо. Теперь же, вернувшись, она снова нашла ее и подобрала, а та будто только и ждала прикосновения ее пальцев. Сердце актрисы ускорило ритм.

— Мне нравится ваша улыбка, — сказал Зеринг.

— Спасибо, мне тоже. Где бы я без нее была? Жози, заметив, что они разговаривают, тоже склонилась поближе:

— Мой дорогой Ганс-Юрген, у меня есть к вам очень важный вопрос. Что вы предпочтете: яйцо вкрутую или суфле?

— О, на этот вопрос легко ответить. Суфле чудесно, но яйцо вкрутую — продукт куда более существенный. С ним всегда все понятно. И кстати, хотя мало кто об этом знает, правильно отваривать яйца — целое искусство.

— Надо же, какой хороший ответ, — проворковала Жози, бросая улыбку Арлетти. — Надеюсь, вам действительно нравится, когда яйцо сварено вкрутую.

Свет погас, и зал погрузился в тишину. Потом раздались аплодисменты: появился дирижер. Зазвучали первые аккорды.

В темноте Арлетти почувствовала, как легкая и теплая ладонь накрыла ее руку.

— Жаль, что так быстро выключили свет, — прошептал Ганс-Юрген. — Я не могу отвести от вас глаз.

Она не ответила, но ее рука, словно обладая собственной волей, развернулась ладонью вверх, и тонкие пальцы сплелись с пальцами Зеринга.

Музыка была восхитительной, нежной и удивительно французской, заставляющей струны души трепетать. Губы Ганса-Юргена приблизились к уху актрисы.

— Не передать, как мне хочется тебя поцеловать. Даже голова кружится. Когда ты смотришь на меня вот так, из-под полуопущенных век, и улыбаешься уголком рта, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы схватить тебя и на глазах у всех покрыть поцелуями.

Ей хотелось высмеять его признание, прозвучавшее на идеальном французском, и в то же время она чувствовала, как все ее существо завибрировало в ответ, словно натянутая струна отзвука камертона. Она успела забыть, что способна на такие чувства. Арлетти чуть повернула голову, подставляя щеку его губам.

— Лань, — шептал он. — Моя Лань. Твоя кожа пахнет жасмином.

Арлетти не могла вспомнить такого ощущения счастья даже в юности. Оно пьянило, лишало дара речи. Высоко подняв голову, она чувствовала его теплое дыхание на шее, и это мягкое тепло струилось по плечам, растекаясь все ниже, по бедрам, по всему телу.

Первая половина концерта промелькнула словно в забытьи. В антракте зрители, находившиеся в ложе, встали и вышли в коридор, чтобы раскланяться со знакомыми. В ложе остались только Арлетти и Ганс-Юрген, не сводящие друг с друга зачарованного взгляда.

— Такое ощущение, будто в меня ударила молния, — пожаловался он, касаясь рукой лба.

— Откуда ты узнал, как ответить на вопрос про яйцо?

— Просто догадался, что ты могла сказать Жози.

— Ты очень догадлив.

— Мне кажется, я знал тебя всю жизнь.

Она криво усмехнулась.

— Потому что ты видел меня на экране полуголой?

— Если бы я думал, что дело в этом, то бежал бы от тебя куда глаза глядят. Меня не привлекают интрижки.

— Но они у тебя были?

Зеринг подался вперед, чтобы зажечь сигарету, которую она взяла.

— Таких еще не было.

Арлетти выдохнула дым и нервно рассмеялась.

— Так у нас интрижка?

— Я должен с тобой увидеться. — Тонкое чувственное лицо Зеринга напряглось. — Увидеться наедине, без Жози с ее хитрой улыбкой и всех прочих.

— Надо же.

— Поужинай со мной. В «Ритце». Там мы сможем поговорить.

Она задумалась. Посещение «смешанного» ужина в частном доме — это одно, а вот появление на публике с непоследним представителем оккупационных властей — совсем другое. У такого шага определенно будут последствия. Но неумолимая волна радостного опьянения смыла все сомнения.

Их с Зерингом словно окружал сияющий кокон счастья. Одна мысль о том, чтобы его разрушить, была для нее невыносима. Ну и что с того, что Фавн немец и на десять лет моложе ее?

— Хорошо.

— Я тебе позвоню.

— Я остановилась в «Ланкастере», триста восьмой номер.

В ложу стали возвращаться остальные, и к паре уже спешила Жози в облаке золотистого шелка.

— Что это вы так горячо обсуждаете? — спросила она с той самой хитрой улыбкой, о которой говорил Зеринг.

— Оплакиваем смерть эпохи романтизма, — ответил Ганс-Юрген… — Нам обоим Шабрие кажется невероятно милым по сравнению со сложными структурами Шёнберга[36].

Жози рассмеялась.

— Но ведь вы, нацисты, выгнали Шёнберга в Америку, так что о нем теперь можно не беспокоиться. — Она с шелестом уселась между ними и внимательно оглядела обоих. — Должна признаться, вы прекрасно смотритесь вместе. Одна из пресловутых волшебных комбинаций, как клубника