Парижанки - Мариус Габриэль

— Вы знаете, о чем говорится в бумагах? — требовательно спросил мужчина.

— Я знаю всего несколько слов по-немецки, но документы похожи на военные приказы.

— На каком языке вы разговариваете с Герингом?

— В основном на шведском. Он неплохо им владеет. Иногда на французском.

— Я иду в хижину. Через несколько минут следуйте за мной.

Он решительно двинулся в увитый плющом сарай, и девушка, как и было велено, спустя пару минут направилась за ним. Но едва она ступила за порог, как увидела направленный на нее ствол пистолета. Мало того, на нем был закреплен глушитель.

Она попятилась к двери, но человек моментально загородил ей дорогу. Она оказалась в ловушке. Раздался рычащий поток слов на немецком, требовательный, вопрошающий. У Оливии все сжалось внутри. Неужели ее предали? Неужели она по глупости добровольно пошла в лапы гестапо?

Она открыла рот, но не издала ни звука. Человек приставил пистолет ей ко лбу.

— Отвечай, — потребовал он. — Или я убью тебя прямо здесь.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, — выдавила она. — Я не говорю по-немецки.

Мужчина щелчком снял пистолет с предохранителя.

— Кто тебя прислал?

— Ты сам знаешь, — она почти задыхалась. — Какого черта! Что ты делаешь?

Он снова заговорил по-немецки, тихо и угрожающе. Оливия прижалась к шершавой стене сарая.

— Я не понимаю. Говорю же, я не знаю немецкого!

Глаза садовника сузились.

— Значит, ты подружилась с Германом Герингом. И насколько вы близки? Ты его любовница?

— Разумеется, нет!

— Зачем ты сюда пришла?

— Чтобы предложить информацию, — яростно зашипела она. — Я американка, черт тебя подери!

— Ты шведка. А шведов на этой войне не отличить от нацистов.

— Я только по происхождению шведка. А ты… — Оливия редко прибегала к бранным словам, но шок от пережитого словно прорвал плотину, и девушка разразилась потоком коротких, хлестких и емких определений.

На удивление, именно ругань убедила Джека в искренности Оливии. Пистолет снова исчез в потайном кармане.

— Если ты предательница, то закончишь на дне Сены, — тихо предупредил он.

Она прижала руки к бешено колотящемуся сердцу.

— Ты напугал меня чуть не до смерти, мерзавец.

— Это еще мелочи. Знаешь, что делает гестапо со шпионами?

— Еще как знаю, черт тебя подери. Гестаповцы убили мужчину, которого я любила.

— Тогда ему повезло. Обычно пленных сначала пытают. Тебе разобьют лицо. Вырвут ногти, будут бить током, пока не потеряешь сознание. Потом тебя приведут в чувство и начнут снова.

— Зачем ты мне все это говоришь? — Ее затошнило от описания пыток.

— Потому что ты все еще можешь собрать вещички и поехать домой, Оливия. Это не игра.

— Я и не считала это игрой.

— Уверена, что готова сделать следующий шаг?

— Иначе я бы не пришла сюда.

Мужчина расстегнул верхнюю часть комбинезона и стянул его до талии. Мускулистый торс под ним оказался обнаженным.

— Снимай платье.

Оливия в ужасе отступила назад.

— Это еще зачем?

— Мы будем заниматься сексом.

— Ну уж нет! — возмутилась она, уже поворачиваясь, чтобы уйти.

— Не глупи. — Джек схватил ее за руку и оттащил от двери. — У нас должна быть веская причина находиться здесь, Оливия. Это первое правило: всегда обеспечь железную причину находиться там, где ты находишься, и делать то, что ты делаешь. Если нас тут застанут, не должно появиться и тени сомнения в том, почему мы прячемся в хижине. Поняла? Теперь снимай платье.

Через минуту, сжав губы, девушка подчинилась. Она все еще дрожала от потрясения. К тому же в сарае было полно старых инструментов, развалившихся корзин и прочего хлама; она ни за что не выбрала бы подобное место для романтического свидания. Стянув платье через голову, в одном нижнем белье Оливия повернулась лицом к Джеку. Он будто даже не обратил внимания на то, что она полуобнажена.

— Долго ты находишься в номере Геринга, прежде чем он проснется?

— Минут пять — десять.

— Можешь прийти к нему раньше?

— Охрана заметит. У его дверей дежурят круглые сутки.

— В комнатах темно?

— Да, пока я не открою шторы.

— Будешь пользоваться вот этим. — Он протянул ей маленький фотоаппарат. — И тебе понадобится свет, так что откроешь шторы.

— И как я пересниму документы, не разбудив Геринга? — спросила она.

— Придумай сама. Камера называется «Минокс». Ее следует держать над документами на определенном расстоянии, определять которое будешь с помощью вот этой цепочки. Прикрепишь ее здесь и будешь опускать камеру над целью. Когда конец цепочки коснется бумаги, объектив сфокусируется там, где надо.

Она взяла у него фотоаппарат в алюминиевом корпусе, оказавшийся совсем крохотным.

— Всех входящих и выходящих из отеля обыскивают, — предупредила она. — Рано или поздно у меня найдут камеру.

— Поэтому ты будешь держать ее в «Ритце» в надежном месте. А мне приноси только кассеты с пленкой: они очень маленькие, и прятать их гораздо проще.

Оливия уже много недель не говорила на английском и соскучилась по общению на языке своего детства, вот только нынешний разговор оказался совершенно не таким, о каком она мечтала. На девушку накатывали волны страха. Ей и в голову не приходило, что придется фотографировать документы в номере Геринга, да еще в его присутствии.

У нее впервые появилась возможность рассмотреть собеседника вблизи. На вид ему было тридцать с небольшим, и выглядел он как человек, много времени проводящий под открытым небом. Говор у него тоже был скорее деревенский, как и у самой Оливии. Скорее всего, связной родом с равнин Висконсина. У него были темные волосы, местами выгоревшие до почти соломенного цвета, а загар явно получил не в шезлонге на пляже. Тело, как и лицо, выглядело жестким и почему-то опасным. Джек напоминал крестьянина, который по субботам ездит в город, чтобы напиться и затеять драку. Единственной чертой, которая выбивалась из образа, были глаза: серые, с умным и прямым взглядом.

— Тебя и правда зовут Джек? — спросила она.

Человек пожал плечами:

— Какая разница?

— Какая разница? — повторила она. — Я ведь тебе свою жизнь доверяю!

— Меня и правда зовут Джек.

Он, скорее всего, лгал. Недействительно, какая разница? Оливия повертела фотоаппарат в руках, стыдясь дрожи в пальцах, но не в силах ее сдержать.

— Мы же не воюем с нацистами. Зачем ты тут?

— Могу задать тебе тот же вопрос.

— Я — то знаю, что