Парижанки - Мариус Габриэль

— Люди, на которых я работаю, считают, что рано или поздно США вступят в войну с нацистами, — коротко сказал он. — А еще они считают, что надо к этому подготовиться.

— И кто твои работодатели?

— Те, кто руководит войнами.

— Армия? Военная разведка?

Серые глаза стали каменными.

— Оливия, пожалуйста, сосредоточься. Я покажу тебе, как пользоваться фотоаппаратом.

Камера оказалась довольно простой. Встроенный измеритель освещенности показывал, достаточно ли света для съемки. По счетчику кадров можно было следить, есть ли еще пленка; диафрагма и выдержка затвора выставлялись вручную, а пленка находилась в маленьких кассетах. Съемка не представляла сложности, если не считать того, что грозило Оливии, если ее застанут за этим занятием.

Джек уже снова натягивал комбинезон.

— Я закончу опрыскивание, а ты доделывай набросок. Встретимся в следующее воскресенье, только позже, в шесть тридцать. — Он взял растрепанную соломенную шляпу: — Я буду в этом. Запомни: если шляпы у меня на голове нет — проходи мимо и не оглядывайся. Если она у меня на голове — все в порядке, можно подходить. Ясно?

— Да. — Она надела платье. — Так что мне надо делать?

— Фотографируй все, что покажется интересным. Сохраняй спокойствие. Дыши глубоко. Помни: если не сумеешь сделать четкие снимки, будешь рисковать жизнью понапрасну. В воскресенье приноси пленку мне, даже если она будет отснята не до конца.

Не сказав больше ни единого слова, Джек выскользнул из хижины. Ни похлопывания по плечу, ни ободрений и призывов, ни пожелания удачи. Оливия была сама по себе.

Приведя себя в порядок, девушка вышла и вернулась за мольберт. Джек же переместился на следующий ряд виноградника. Оттуда по-прежнему доносились плеск жидкости в баке, шипение вылетающих из сопла брызг и металлический запах купороса. Но с того момента, как Оливия вошла в сарай, все изменилось. Теперь она превратилась в шпионку.

Она стала частью чего-то важного, и ее место в мире навсегда изменилось. Теперь ей отовсюду грозила опасность. Девушке казалось, что за ней наблюдают невидимые глаза, и теплый ясный день постепенно стал ее угнетать. Ее внезапно затошнило, и она сложилась чуть ли не пополам от спазма в животе — запоздалая реакция организма на шок, пережитый несколько минут назад.

Оливия взглянула на холст. Ей удалось поймать сосредоточенность движений Джека, и она машинально принялась раскрашивать эскиз. Много месяцев она не держала в руках кисть, и теперь та дрожала в неловких пальцах.

Девушке хотелось поскорее вернуться домой, потому что тяжесть фотоаппарата в кармане ее пугала, но она заставила себя сосредоточиться на работе, отражая на холсте изумрудно-зеленые заросли и человека с опрыскивателем, склонившегося над виноградными лозами.

Она слышала, как Джек уходит все дальше вдоль рядов. Когда плеск и шипение совсем смолкли, она быстро собрала вещи и пошла домой, стараясь не думать об этих десяти минутах, изменивших всю ее жизнь.

Глава четырнадцатая

«Минокс» оказался достаточно миниатюрным, чтобы спрятать его в нижнем белье. Одеваясь в понедельник утром, Оливия сунула его между ног, чтобы он не выпирал из-под одежды. Охрана в «Ритце» иногда досматривала ее сумочку, но никогда не обыскивала саму горничную. Тем не менее, когда девушка подошла к рю Камбон в шесть тридцать, ей было так страшно, что она едва не повернула назад. Только мысль о том, что она делает это ради Фабриса и Мари-Франс, заставила Оливию двигаться дальше.

На посту, как обычно, у нее проверили документы и записали имя в журнал, который хранился у солдат. За последние несколько недель персонал и охранники привыкли друг к другу и стали время от времени обмениваться шутками, а иногда немцы даже делали неуклюжие попытки пофлиртовать.

Оливию они прозвали Блондхен — Блондиночка. Сегодня охранники были в хорошем настроении, и один даже протянул ей плитку немецкого шоколада:

— Держи, Блондхен. Сладкое угощение для милой девушки.

Она попыталась отказаться, но молодой солдатик не принимал отказа, а она не стала устраивать сцен. Поблагодарив и убрав шоколад в сумку, Оливия поспешила к дверям отеля.

Солдаты СС, охранявшие вход, отнеслись к своим обязанностям гораздо серьезнее и немедленно нашли шоколад, только что подаренный постовым.

— Это военный паек, — зловеще произнес эсэсовец. — Откуда он у тебя?

— Мне его дал солдат на улице, — ответила девушка, решительно глядя ему в глаза, ноги у нее почти подкашивались. Какая же она идиотка, что взяла угощение! Если ее решат обыскать, то сразу же обнаружат и фотоаппарат!

— Вам не разрешено принимать подарки из солдатского пайка, — рявкнул эсэсовец. — Усвойте на будущее.

— Простите, — пролепетала она мигом высохшими губами. — Такого больше не повторится.

Солдат вытряхнул все содержимое ее сумки, пока она терпеливо ждала рядом. Обыскивать саму Оливию не стали, ограничившись конфискацией шоколада и строгим предупреждением.

Обычно перед посещением Геринга девушка успевала убрать по меньшей мере два номера, а значит, все утро придется держать камеру при себе. Носить «Минокс» на теле становилось неудобно, и она сунула фотоаппарат в тележку между чистыми простынями: если его там найдут, Оливия всегда может откреститься от него, заявив, что в первый раз видит, а вот если шпионскую технику обнаружат у нее в нижнем белье, вывернуться уже не удастся.

Ровно в десять она уже стояла возле двойных дверей императорского номера. За это время взбунтовавшиеся нервы удалось успокоить, и Оливия преисполнилась решимости приступить к делу без малейших колебаний. Чем больше размышляешь об опасности и возможных последствиях, тем хуже; проще было не задумываться. Охранники у дверей не обратили на горничную внимания, и она вошла в темный номер. Недалеко от порога ее поджидала тележка с завтраком для Геринга, оставленная официантом. Оливия как можно тише покатила ее в спальню Марии-Антуанетты, сжимая в пальцах «Минокс».

Хозяин номера неподвижно возлежал на золоченой кровати. На удивление, этим утром в комнате царил относительный порядок, и бумаг на императорском столе не оказалось. Оливия уставилась на огромную пустую столешницу, обтянутую кожей. Выходит, придется дожидаться другой возможности. От этой мысли по сердцу прокатилась волна облегчения, смешанного с разочарованием. Оливия так долго настраивалась, что не сразу сумела справиться с порывом чувств.

Вдруг ее взгляд упал ниже, на прислоненный к ножке стола портфель. Он был открыт. Геринг, похоже, крепко спал, хотя в спальне было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. Девушка быстро подошла к окну и чуть раздвинула портьеры. В полумрак врезался яркий утренний луч, но немец даже не пошевелился. Тогда Оливия встала на колени возле портфеля и осторожно вынула бумаги. Экспонометр показывал, что света, пусть еле-еле,