Парижанки - Мариус Габриэль

— Так евреев забирают не немцы?! — вырвалось у нее. — Это же французская полиция!

— Потому что евреи — обычные преступники, — заявила хорошо одетая дама, спрятавшаяся от дождя под желтым зонтом. — А теперь их квартиры отдадут честным французским семьям.

— А что будет с арестованными? — расстроенно спросила девушка.

Вместо ответа женщина чиркнула пальцами по горлу и усмехнулась.

— Что вы хотите этим сказать?

Дама под желтым зонтиком пожала плечами, словно намекая на глупость Оливии, и пошла восвояси.

— Да ничего с ними не сделают, — сказал мужчина рядом с девушкой. — Их просто перемещают.

— Куда?

— В еврейское поселение, которое построили где-то под Парижем.

Оливия смотрела на очереди из серых теней, выстроившиеся возле полицейских фургонов и исчезавшие в их недрах. Это были обычные парижане, небогатые и оттого совершенно не похожие на образы из нацистской пропаганды, рисующей евреев тайными властелинами мира. В рядах арестованных безмолвно стояли и еврейские женщины, в том числе молодые, с малышами на руках. Оливия уже слышала, что евреев куда-то выселяют, но впервые увидела зачистку собственными глазами. Куда бы ни попали арестованные, судьба вряд ли будет к ним добра. Девушке хотелось плакать, но слезы здесь были бесполезны. Нет, ей поможет только ярость. Теперь она видела, что ее недавнее решение имеет значение не только для Фабриса и Мари-Франс. Нет, теперь у Оливии есть большая цель, ради которой стоит бороться.

* * *

Парижская консерватория, долгие месяцы после начала оккупации пустовавшая, теперь снова превратилась в центр культурной жизни столицы. На сегодняшнем концерте исполнялась музыка Эммануэля Шабрие[34], а такой репертуар привлекал сливки общества с обеих сторон: как с французской, так и с немецкой.

Арлетти замечала, что стороны неуклонно сближаются. На подобных мероприятиях попадалось все больше серых военных мундиров вперемешку с шелковыми платьями, и они все чаще шли рядом, а то и рука об руку.

— Нет худа без добра, — заметила актриса.

Рядом рассмеялась Жози де Шамбрюн.

— Ты самое непостижимое существо на свете. О чем, скажи на милость, ты говоришь?

— Мне подумалось, что немецкие лагеря военнопленных поглотили всех молодых французов. — Она криво усмехнулась. — И какое утешение, что тут оказались немцы, чтобы заполнить пробелы. Иначе половина мест в зале консерватории пустовала бы.

— О, теперь ты насмешничаешь.

Они пробирались по многолюдной лестнице к своей ложе. На Жози было фантастическое и очень дорогое платье от Лелонга[35] из нескольких метров золотистого шелка, столь пышное, что приходилось придерживать подол. Такое расточительство во времена крайней экономии, равно как и роскошные званые ужины, служило признаком большой власти и больших денег. На Арлетти было лавандовое платье. Она и раньше подозревала, что этот цвет ей не идет, а сейчас, увидев себя в огромных зеркалах с золочеными рамами, лишь убедилась в том, что такой оттенок делает ее кожу мертвенно-бледной.

— Моя точка зрения заключается в том, что мы всего лишь наблюдаем исторический процесс, который за последние несколько веков совершил не один оборот, — продолжила рассуждать Жози.

— Просвети же меня скорее, — отозвалась Арлетти.

— Разве не то же самое случилось, когда римляне под руководством Юлия Цезаря захватили Галлию? Сначала мы с ними сражались, потом смешались с завоевателями. Мы выучили их язык, приняли их законы и поставили римских богов на свои алтари. И хвала небесам, что мы так поступили!

— Хвала небесам, — повторила Арлетти.

— Иначе мы по-прежнему бегали бы с голым задом.

— Ты, возможно, и бегала бы с голым задом. С тебя станется. А я бы добыла медвежью шкуру, чтобы прикрыть свой.

— Тебе пришлось бы изрядно постараться, чтобы вместо этого медведь не добыл твою шкуру. Но позволь мне закончить урок истории. То же самое происходило тысячу лет назад с нормандской династией. Светловолосые викинги-завоеватели и их франкские жены заложили основу современной французской расы. И вот теперь, как видишь, сюда пришла новая высшая кровь.

— Вижу. Значит, немцев можно назвать новыми римлянами?

— Именно! Через одно-два поколения мы смешаемся с ними и станем частью правящей расы Европы.

— И наших детей будут звать Гензель или Гретель.

Они добрались до своей ложи. Капельдинер низко поклонился Жози и отодвинул в сторону тяжелую бархатную гардину, закрывавшую вход. Они пришли первыми, поэтому для начала облокотились на балюстраду, оглядывая публику. Из партера поднимались гул и разноголосый смех, смешанные с облаками парфюма и сигаретного дыма. Зал был почти полон, в нем гудел пестрый парижский улей со своими трутнями и опасными шершнями. Убранство, как обычно, радовало яркими красками и позолотой; новой приметой времени служил лишь мрачный немецкий орел, закрепленный над сценой.

Вскоре музыканты стали заполнять оркестровую раму, рассаживаясь по местам. Раздались звуки настраиваемых инструментов.

Жози, знавшая всех и вся в высшем обществе, развлекала Арлетти хлесткими комментариями. Каждый, о ком она говорила, прекрасно устроился во время оккупации. Графине не нравился термин «коллаборационизм», поэтому она предпочитала говорить, что ее приятели «работают с немцами», и замечала, что сотрудничество с новой властью настолько же полезно, насколько опасно может быть сопротивление ей. Объединение с нацистами она считала полезным для Франции, Германии и всей Европы: по ее словам, благодаря ему люди станут здоровее, богаче и мудрее.

— Ах, если бы ты не отказалась работать на «Континенталь»! — вздохнула Жози. — Стоило ли отвергать все эти чудесные фильмы один за другим? Ты могла бы заработать такие деньги, о которых и не мечтала!

— Я предпочитаю возможность крепко спать и видеть радужные сны, — спокойно ответила Арлетти. — К тому же сценарии, которые мне присылали, были омерзительны. Сколько ни говори о высшей расе, вкус в области кинематографа у немцев отвратительный.

— Никогда бы не подумала, что ты такой сноб.

— Я как яйцо, которое предпочтет свариться вкрутую, нежели превратиться в суфле.

Жози захихикала.

— Не уверена, что поняла твою метафору, дорогая.

— Яйцо вкрутую сохраняет упругость и свежесть в течение нескольких дней. Его можно отварить в среду, а в воскресенье взять с собой на пикник. А суфле расползается по тарелке еще до того, как его вынесут из кухни. Это просто пена, которая никогда не подарит сытости.

— То есть?

— То есть я считаю себя серьезной актрисой, а не субреткой.

Жози склонилась к перилам балкона и всмотрелась в другие ложи:

— Антуанетты сегодня нет. Обычно она таких вечеров не пропускает. Ты давно ее видела?

— Давно.

— Вот и я о том же. Очень надеюсь, что она не выкинула очередную глупость.

Бархатная портьера снова шевельнулась, и в ложу вошли другие зрители во главе с немецким послом Отто Абецем. Нынче вечером он сменил