Республика счастья - Ито Огава

И он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну что ж. Честно так честно, — пообещала я, и лицо его слегка напряглось. — Это очень хорошо. То есть действительно вкусно, без дураков. Когда я это ела, меня словно обдувало свежим ветерком. Я сразу подумала: клиентам это понравится наверняка. Они будут заходить сюда, измотанные после работы, зная, что здесь их ждет такой особенный карри, который освежит и взбодрит… Когда человек устал, ему хочется жареного, так? Но при этом такого, чтобы не отягощало желудок, верно? Так вот, твой карри убивает обоих зайцев! Пускай и не каждый день, но хотя бы раз в неделю это захочется съесть любому, кто однажды попробовал. Хотя лично я бы с удовольствием съела и завтра… Кроме того, сама идея со ставридой очень правильная. Все-таки именно здесь лучшая ставрида во всей Японии. И прожарка была идеальной.

Мицуро слушал меня, хмуря брови и покусывая губу.

―Но как тебе пришло в голову совместить ставриду фри и карри? — наконец-то задала я вопрос, который весь вечер не давал мне покоя.

— О, это была чистая случайность! — ответил он. — Однажды, когда мы еще жили не вместе, я купил себе на ужин готовую жареную ставриду и думал, как бы съесть ее повкуснее. Сама-то она довольно скучна, но у меня в кастрюле как раз оставалось немного карри — жиденького, уже без гущи. Я добавил воды, разогрел и залил этой жижей ставриду с рисом. Получилось просто восхитительно! Но в тот день я готовил карри из покупных концентратов. И тогда я решил разработать свой собственный вкус карри ― специально для ставриды во фритюре.

— Вот уж не думала, что мой муж занимается секретными разработками у меня за спиной!

— Ну а как еще? Я же не могу и дальше жить за твой счет! И делаю все, чтобы не сидеть у тебя на шее…

Когда мы с Кюпи вышли на улицу, в воздухе витал какой-то неуловимо ностальгический аромат.

По дороге домой мы свернули к храму Эгара-Тэндзи́н[94], чтобы полюбоваться первыми цветами сливы. Поднялись по крутым ступеням и двинулись по храмовому дворику в поисках распускающихся почек. Среди ветвей то здесь, то там уже проглядывали темно-розовые цветы. Мы бросили по монетке в ящик для пожертвований и сложили руки в молитве перед богом учебы.

Каждый год 25 января здесь проходит церемония прощания с кистями. Люди приносят сюда использованные кисти с карандашами и сжигают на специальных алтарях в знак благодарности за верную службу. Не эта ли церемония побудила Наставницу вспомнить столь же древний, но давно позабытый ритуал сжигания писем?

— В следующем году мы принесем сюда все твои исписанные карандаши, хорошо? — предложила я Кюпи-тян. Повторив слово в слово то, что когда-то говорила мне Наставница.

Пейзаж, открывшийся нам с вершины древней каменной лестницы, лучился мягкостью и покоем. Постепенно, шаг за шагом, с юга наступала весна.

* * *

— К вам можно?

В традиционной накидке поверх кимоно, эта женщина добралась до «Канцтоваров Цубаки» под дождем вперемешку со снегом. Приоткрыв дверь магазина, она сложила свой бамбуковый зонт и скользнула внутрь без малейшего шороха.

Никогда прежде я ее не встречала.

Магазин я открыла минуту назад. Чайник на плите еще не вскипел. А раз она пробиралась сюда через дождь, значит, явно затем, чтобы заказать мне письмо…

Легким движением она сняла накидку. Я предложила ей табурет.

— Присаживайтесь, прошу вас!

Из термопота на прилавке я налила ей уже готового зеленого чая в свою дежурную кружку из жаропрочного стекла.

— Ах! Ностальгия… — еле слышно вздохнула она. Выгнув спину, точно кошка, греющаяся на солнце, она застыла с чашкой в руках, наслаждаясь ароматом подкопченного чая. С классическими бровями, сужающимися к вискам, и линией волос в форме перевернутой горы Фудзи, она выглядела придворной дамой из свиты принца Гэндзи. Элегантность, с которой она двигалась в своем кимоно, как и ее томная, соблазнительная походка, несомненно, были результатом многолетних тренировок и свидетельством непревзойденного мастерства.

Черюз несколько секунд мадам Фудзи ожила и, посмотрев на меня, все так же томно проворковала:

— Представьте себе — я до сих пор не знаю мужчин!

Понятия не имея, что на это ответить, я отвела глаза. Уж не хочет ли эта светская львица признаться в том, что она до сих пор?.. Пока я пыталась уложить эту мысль в голове, красавица продолжала:

— А все потому, что любовь моего сердца — сам господин Ясунари! Ни один мужчина в мире так и не привлек меня сильнее, чем он.

Все слова она произносила с каким-то едва уловимым дефектом, словно говорила с конфеткой во рту.

— Господин… Ясунари? — опешила я. — Тот самый?

— Ну разумеется, кто же еще! — обронила она игриво, при этом повысив голос. — Великий сенсей Ясуна́ри Каваба́та[95]! Даже вы, несмотря на ваш юный возраст, читали хотя бы одну из его книг, не так ли?

— А?..Д-да, конечно! — выдавила я, стараясь не вдаваться в детали.

— Каждый раз, едва я подумаю о господине Ясунари, мое сердце сжимается от боли… Но потом откуда-то из глубины души к глазам подступают слезы радости. Ведь я всегда, всегда была уверена, что никто на свете, кроме меня, не сможет сделать его счастливым!

Насколько я помнила, Кавабата Ясунари покончил с собой, отравившись газом в своем номере на морском курорте города Дзу́си. Случилось это задолго до моего рождения, и никаких подробностей я не знаю. В Камакуре писатель жил и работал много лет, а какое-то время даже обитал где-то здесь по соседству. В конце жизни он унаследовал дом возле станции Хасэ́, неподалеку от храма Амана́ва-Симмэ́й[96], и, по слухам, любил обедать жареным угрем в ресторане «Цуруя». Помню, Наставница рассказывала о каком-то угрюмом писателе, который частенько выбирает рыбу в лавке, но в глаза ему очень страшно смотреть. Может, это и был Кавабата?

— А вы сами родом из Камакуры?

— О нет… Я родилась и выросла в Кансае, — ответила мадам Фудзи, кокетливо растягивая окончания слов, как это принято у женщин на западе Хонсю.

Надо же, удивилась я, решив уж было, что она местная. Слишком идеально вписывается в пейзаж…

По ее словам, в детстве она потеряла одного родителя за другим и воспитывалась в приемной семье. Единственным, кто разделял ее одиночество и понимал ее все эти сиротские годы, был Кавабата Ясунари[97].

— Возможно, я стала кем-то вроде христианской монахини. Эти женщины посвящают свое тело и душу Иисусу, не спят