Звук и ярость - Уильям Фолкнер

– Нет, – говорит мать. – Разве ты не знаешь, что говорит доктор? Почему же ты стараешься, чтобы он пил? Ведь только в этом все и дело. Посмотри на меня, я тоже страдаю, но я не настолько слаба, чтобы убивать себя с помощью виски.

– Вздор, – говорит отец. – Что доктора понимают? Они зарабатывают на жизнь, рекомендуя людям делать то, чего они в данный момент не делают, и этим исчерпывается все, что кто-либо знает о дегенерировавшей обезьяне. Ты бы еще пригласила священнослужителя, чтобы он держал меня за руку. – Тут мать заплакала, а он вышел. Спустился вниз, и я услышал, как скрипнула дверца буфета. Я проснулся и услышал, что он опять идет вниз. Мать, наверное, заснула, потому что в доме наконец стало тихо. Он тоже старался все делать тихо, потому что я его больше не слышал. Только край его ночной рубашки и босые ноги перед буфетом.

Дилси приладила колыбель, раздела ее и уложила. С того времени, как он внес ее в дом, она ни разу не проснулась.

– Какая большая, ей тут скоро тесно станет, – говорит Дилси. – Ну вот. Я себе постелю напротив, чтоб вам ночью не вставать.

– Я спать не буду, – говорит мать. – Иди домой. Я обойдусь. Я счастлива буду посвятить ей остаток моей жизни, если этим воспрепятствую…

– Тише, – говорит Дилси. – Уж мы ее вырастим. А ты тоже иди ложись, – говорит она мне. – Тебе завтра в школу идти.

Я и ушел, но тут мать позвала меня обратно и стала плакаться.

– Ты моя единственная надежда, – говорит она. – Каждый вечер я благодарю Бога, что он дал мне тебя. – И пока мы ждали, чтобы они тронулись, она говорит: если и его должно было призвать, благодарю Бога, что мне остался ты, а не Квентин. Благодарю Бога, что ты не Компсон, потому что теперь у меня никого нет, кроме тебя и Мори, а я говорю: ну, без дяди Мори я бы отлично обошелся. А он все похлопывал ее по руке черной перчаткой и говорил в сторону. Он их снял, когда пришел его черед взять лопату. Пристроился одним из первых, где над ними держали зонтик, и они притопывали, чтобы сбить глину с башмаков, а она липла к лопатам, так что они их встряхивали, и она стукалась об него с глухим стуком, и когда я отошел за карету, то увидел, как он позади памятника опять прикладывается к бутылке. Я думал, он никогда не кончит, ведь на мне был новый костюм, но на колеса глины налипло совсем немного, только мать все равно увидела и говорит: не знаю, когда у тебя будет другой костюм, а дядя Мори говорит:

– Ну, ну. Не тревожься. Я же с тобой. Всегда.

Да, с нами. Всегда. Четвертое письмо было от него. Только чего его вскрывать. Я бы сам мог его написать, а то продекламировать по памяти, накинув для верности десять долларов. Но о том, другом письме было у меня подозрение. Я прямо предчувствовал, что она опять взялась за свои штучки. После того, первого раза она сразу стала осторожнее. Она быстро убедилась, что я другой породы, чем отец. Когда стали ее засыпать, мать, конечно, принялась плакать, и дядя Мори сел с ней и уехал. Он говорит: поедешь с кем-нибудь еще. Тебя всякий с удовольствием подвезет. Мне нужно скорее отвезти твою мать, а я хотел было сказать: чего же вы сразу не захватили две бутылки вместо одной, только вспомнил, где мы, ну и дал им уехать. Много им было дела до того, что я весь промок – ведь какое будет матери удовольствие опасаться, а не схватил ли я воспаление легких.

Ну, я начал думать об этом и смотрел, как они швыряют в нее землю и прихлопывают лопатами, точно раствор готовят или ставят изгородь, и мне стало как-то не по себе, и я решил немного прогуляться. Я подумал, если я пойду к городу, они меня нагонят и начнут усаживать, и прошел в глубину к негритянскому кладбищу. Я встал под можжевельниками, куда дождь почти совсем не попадал – только иногда немножко покапывало. Оттуда мне было видно, как они кончили и разошлись. Когда они все ушли, я подождал минуту и тоже пошел.

Мне надо было смотреть на тропинку, чтобы не залезть в мокрую траву, а потому я уже почти дошел туда, когда увидел, что она стоит там в черной накидке и глядит на цветы: я сразу понял, кто это, еще прежде, чем она повернулась, и посмотрела на меня, и откинула вуаль.

– Здравствуй, Джейсон, – говорит она и протягивает руку. Мы пожали друг другу руки.

– Что ты тут делаешь? – говорю я. – Мне казалось, ты обещала ей никогда сюда не возвращаться. Мне казалось, у тебя хватит ума не возвращаться.

– Да? – говорит она. И снова посмотрела на цветы. Их было не меньше, чем на пятьдесят долларов. Кто-то положил пучок на квентиновскую. – Тебе казалось?

– Ну, да я не удивляюсь, – говорю я. – От тебя чего хочешь можно ждать. Ты же никого не слушаешься. Тебе на всех наплевать.

– А, – говорит она. – Ты про то место в банке. – Она посмотрела на меня. – Мне жаль, что так получилось, Джейсон.

– Как не жаль, – говорю я. – Теперь ты посбавишь форсу. Только приезжать тебе было незачем. Ничего не осталось. Спроси у дяди Мори, если мне не веришь.

– Мне ничего не нужно, – говорит она. И посмотрела на могилу. – Почему меня не известили? – говорит она. – Я случайно увидела в газете. На последней странице. Случайно.

Я ничего не сказал. Мы стояли и смотрели на могилу, и тут я начал думать о том, как мы были маленькими, то да се, и опять мне стало не по себе, и я подумал, что теперь дядя Мори будет все время торчать в доме и всем заправлять, вот как сейчас, когда он меня бросил, чтобы я один добирался домой под дождем. Я говорю:

– Очень тебя это трогает, то-то ты тайком пробралась сюда, не успел он умереть. Только пользы тебе от этого никакой не будет. Не думай, что тебе удастся этим воспользоваться и пробраться назад. Если не можешь усидеть на своей лошади, так ходи пешком, – говорю я. – Мы в нашем доме даже имени твоего не знаем, – говорю я. – Ты это знаешь? Мы даже считаем, что ты там, где он и Квентин, – говорю я. – Ты это знаешь?

– Я знаю это, – говорит она. – Джейсон, – говорит она, глядя на могилу, – если ты устроишь, чтобы я могла минутку на нее посмотреть, я дам тебе пятьдесят долларов.

– Нет у тебя пятидесяти долларов, – говорю я.

– Ты это устроишь? – говорит она, не глядя на меня.

– Покажи, – говорю я. – Я не верю, что у тебя есть пятьдесят долларов.

Я видел, где ее руки копошились под накидкой, а потом она высунула руку. Провалиться мне, если в кулаке у нее не было полно денег. Я разглядел пару крупных бумажек.

– Он все еще дает тебе деньги? – говорю я. – Сколько он тебе посылает?

– Я дам тебе сто, – говорит она. – Устроишь?

– Минутку, и не больше, – говорю я. – И чтобы все, как я скажу: я и за тысячу долларов не соглашусь, чтобы она узнала.

– Да, – говорит она. – Как скажешь. Только бы мне ее на минутку увидеть. Я ни о чем не буду просить и ничего не сделаю. Я сразу уйду.

– Давай деньги, – говорю я.

– Я отдам их тебе после, – говорит она.

– Ты мне что, не доверяешь? – говорю я.